Проблемы в произведении летят мои кони

Повесть «Летят мои кони» Васильева была написана в 1982 году. Произведение носит автобиографический характер, и описывает детские и юношеские годы писателя, его становление как личности. Борис Васильев не только предается воспоминаниям, но и размышляет над многими важными вопросами, рассуждает на жизненные темы.

Рекомендуем читать онлайн краткое содержание «Летят мои кони» на нашем сайте. Пересказ повести будет полезен для читательского дневника и подготовки к уроку литературы.

Главные герои

Борис – писатель, который в детстве был любознательным, добрым, творческим мальчиком.

Другие персонажи

Мать – строгая, сдержанная, спокойная женщина.

Отец – военный, очень уравновешенный, аскетичный мужчина, человек слова и дела.

Бабушка – немного легкомысленная, веселая, авантюрная женщина с богатой фантазией, в прошлом актриса.

Краткое содержание

Автор родился в Смоленске, стоявшем « на Днепре, вечной границе между Русью и Литвой ». Он гордился своим родным городом, у которого была богатая история. Детство Бориса пришлось на времена НЭПа, когда лавки ломились от товаров, но у его родителей не было « денег на эти товары ». А потому во время чаепития за столом были лишь « колючий колотый сахар, черный хлеб и бабушкино печенье из ржаной муки ».

Читать Борю научила бабушка, которая втолковывала мальчику, что « не так важно, как говорить, а важно, что говорить ». Жили они на Покровской горе, возле огромного дуба, « под сенью которого мирно уживались русские и поляки, евреи и цыгане, татары и венгры ». Мама Бори, строгая и сдержанная женщина, прививала сыну « великое чувство повседневного бытового интернационализма ». В их семье не было принято делить людей на поляков, русских или эстонцев, а только на порядочных и непорядочных.

Летом 1936 года городские власти решили осушить остатки крепостного рва. Когда все было сделано, « полутораметровый слой вонючего ила оказался битком набитым холодным и огнестрельным оружием ». Это место оказалось настоящим Клондайком для местных мальчишек, которые целыми днями ковырялись в грязи, несмотря на кровожадных пиявок и укусы насекомых. Боре « досталась русская бердана без приклада, австрийский штык, сломанная офицерская сабля, почти целая пулеметная лента и великое множество самых разнообразных патронов ». Увлекательные раскопки стали своеобразным уроком истории для мальчика.

Большую роль в жизни Бори сыграл доктор Янсен. Мать мальчика во время беременности заболела чахоткой, и все родственники и медицинские светила Смоленска уговаривали женщину избавиться от плода. Лишь доктор Янсен убедил мать Бори, что « роды — великое чудо. Может быть, самое великое из всех чудес ». Этому чудесному доктору Борис был обязан своим появлением на свет. Это был очень добрый, отзывчивый человек, не отмеченный « ни званиями, ни степенями, ни наградами », но бесконечно любимый всеми жителями Смоленска.

Большая семья Бори, состоящая из двоих детей, родителей, бабушки, тети и ее дочери « жила на паек отца и на его более чем скромную командирскую зарплату ». Возле дома был огород, и каждый член семьи там каждый день работал, ведь это был « хлеб насущный ». Вынужденный аскетизм на всю жизнь привил Борису презрение к безделью и жажде потребительства. В доме были только самые необходимые вещи, которые постоянно чинились и переделывались, и среди них было лишь одно «излишество» – книги.

Боря целыми днями пропадал на улице, слоняясь с мальчишками по городу. Особую радость для детворы представляло катание зимой на ломовых извозчиках. Прицепившись к саням, мальчишки неслись во всю мочь – « сани мягко скользили по укатанному снегу, морозный ветер холодил лицо, радостно фыркала лошадь, и жизнь и ощущалась, и в самом деле была праздником ».

Воспитанием Бори, в основном, занималась бабушка, женщина с богатой фантазией. В прошлом она была актрисой, и всегда могла предложить внуку интересную, увлекательную игру или воссоздать любимые сценки из книг. Отец же привил сыну любовь к искусству, а учительница литературы пробудил в нем интерес к книгам.

Отец мечтал о том, чтобы Боря продолжил его дело и выбрал карьеру военного. Поначалу так и было, но в возрасте двадцати трех лет Борис написал свою первую пьесу «Танкисты», получил одобрение театрального руководителя, и вышел в отставку « в связи с желанием заняться литературным трудом ».

Заключение

Произведение Васильева описывает процессы взросления, отношения в семье, влияние близкого окружения на становление личности подрастающего ребенка, формирование жизненных ценностей и взглядов.

После ознакомления с кратким пересказом «Летят мои кони» рекомендуем прочесть произведение в полной версии.

Тест по повести

Проверьте запоминание краткого содержания тестом:

МБОУ «Тюшинская СШ»

учитель русского языка и литературы

ПО ПОВЕСТИ Б.ВАСИЛЬЕВА «ЛЕТЯТ МОИ КОНИ»

Автобиографическая повесть Б.Васильева обладает большим воспитательным потенциалом, в ней поднимется ряд важнейших нравственных проблем. Вместе с тем эта повесть является благодатным материалом для подготовки к итоговой аттестации учащихся, для тренировки навыков смыслового чтения. А яркая философская образность повести даёт возможность для развития ассоциативного мышления и, безусловно, заинтересует учащихся. Представленная ниже разработка рассчитана на учащихся старших классов. Она может использоваться полностью на протяжении 2-3 уроков или частично. Беседа с учащимися на занятии может быть построена следующим образом. (В приложении даны отрывки из повести для работы на уроке.)

— Ребята, дома вы читали автобиографическую повесть Б.Васильева «Летят мои кони». А что значит – автобиографическое произведение?

— Попробуйте продолжить фразу «Жизнь – это…»

— Давайте обратимся к повести Б.Васильева, которая обладает большой философской глубиной и способна обогатить наши представления о жизни. При помощи каких метафор он определяет жизнь? (Приложение 1)

— Лейтмотивом звучит в повести образ жизни-ярмарки. Какие ассоциации он у вас вызывает? Какими эмоциями наполнен этот образ?

— Смоленск, в котором прошло детство, писатель называет плотом. Как вы думаете, почему Б.Васильев остановился именно на этой метафоре? Как бы вы определили образ Смоленска?

— Звучит в повести и сравнение жизни с горбатым мостом. Какими эмоциями наполнены эти строки и почему?

— И ещё одна метафора для определения жизни использована писателем в конце повести – одеяло. Какими эпитетами наделяет этот образ писатель и как их понимать? Почему его жизнь – это именно «лоскутное» одеяло?

— Язык повести очень образен и выразителен. Давайте вспомним, что лежит в основе следующих метафор, эпитетов, сравнений, олицетворений, а затем проверим себя. Какие из этих выразительных средств наиболее удачны?

Жёсткое, как солдатская шинель (детство)

Золотые слитки (воспоминания)

Меняла одежды чаще, чем самая модная модница (смерть)

Пронёс, как тлеющую искорку (влюблённость в театр)

Её можно растранжирить на удовольствия, а можно и пустить в оборот (молодость)

Всю жизнь бьётся в клетке (сердце)

Мелькают, как верстовые столбы (дни)

— Как вы думаете, с какой целью писатели обращаются к автобиографической прозе?

— Как правило, взяться за автобиографическое произведение писателя побуждает желание рассказать «о времени и о себе», стремление разобраться в сложных вопросах бытия, высказать сокровенные мысли. Какие же проблемы ставит Б.Васильев в своей книге? Обратимся к тексту для более внимательного прочтения. Вы будете работать с отрывками из повести индивидуально (или в парах). Ваша задача: определить проблему, которую поднимает автор и сформулировать авторскую позицию, возможно использование цитирования. (Приложение 2)

В результате работы учащихся заполняется примерно такая таблица:

Проблема межнациональных отношений

«люди делятся не на русских, поляков, евреев или литовцев, а на тех, на кого можно положиться и на кого положиться нельзя»

Проблема роли истории в жизни человека и общества

«История не позволяет человеку остаться варваром, даже если он сделался крупнейшим специалистом в области ультрасовременной науки»

Проблема роли детства в жизни человека

«Оно остается в нас пожизненно, потому что если «КТО ТЫ?» — плод взрослой твоей ипостаси, то «КАКОЙ ТЫ?» — творение детства твоего»

Проблема смысла жизни

«жизнь требует от человека не ответов, а желания искать их»

Проблема соотношения труда и отдыха в жизни человека

«Я столь запальчиво пишу об этом повальном бедствии нашем, потому что с детства был приучен глубоко презирать… идеализацию безделья»

Проблема отношения человека к домашним животным

«собака, перестав быть членом трудового коллектива, превратилась в игрушку, и судьба ее ныне зависит не от ее старания, а от каприза хозяина»

Проблема отношения к культурному наследию

«двойное воздействие [культуры прошлого и настоящего] в конечном итоге и создало тот сплав, который так и не смогла пробить крупповская сталь»

Проблема существования массовой литературы

«она учит уважать книгу и — выражаясь толстовским языком — «полюблять» ее… она чиста в истоках своих»

Проблема юности, совпавшей с войной

«Мы многое потеряли, но у потерь есть одно хорошее свойство: они оттачивают память… «молодость — богатство старости. Ее можно растранжирить на удовольствия, а можно и пустить в оборот…»

Проблема особого положения писателя, его сущности

«У него огромная, божественная власть в мирах, сотканных им из собственной бессонницы, и значит, он должен быть справедлив, как высший судия. А справедливость — это победа добра»

— Особое место занимает в книге Б.Васильева проблема воспитания, проблема влияния на ребёнка, подростка, юношу людей, которые его окружают. Давайте вспомним, опираясь на текст (приложение 3, работа в группах), какие люди встретились Борису Львовичу на его жизненном пути и какие их нравственные качества вызвали у него восхищение.

В результате составляется примерно такая таблица:

Подвижничество, интеллигентность, самопожертвование

«Принцип рационального аскетизма», бескорыстие, твёрдость духа, скромность

Оптимизм, «детская душа», фантазия, великодушие

Самоотречение и преданность

Живая заинтересованность в судьбе ближнего

— Б.Васильев назвал свою книгу «Летят мои кони…» и дал подзаголовок «Повесть о своём времени». Как понимать это название?

— У В.Высоцкого есть песня «Кони привередливые». Прочитайте её и сравните с повестью Б.Васильева. Песня противоречит повести или дополняет её смысл? (Приложение 4)

— Давайте проанализируем следующие цитаты из повести. Их связывает общий мотив. Какой? Какую роль он играет в повести?

А сейчас я еду с ярмарки. Еще размашисто рысят кони…Я еще хочу бежать вслед за уходящим поездом, но уже не могу его догнать и рискую остаться один на гулком пустом перроне.

Друг жил в Гороховце под Горьким, и отец каждое лето отправлялся к нему за четыреста с лишним километров на личном транспорте: на велосипеде.

Основным транспортом были тогда ломовики. Лошади, лошади, лошади — сквозь все детство мое прошли лошадиные морды и лошадиные крупы, лошадиный храп и ржание, лошадиная преданность работе и лошадиные страдания на обледенелых кручах… А автомашин было мало. Мы знали их наперечет…

В самом начале тридцатых годов штаб, в котором служил отец, начал менять автопарк, списав в утиль старые машины. Но отец предложил не выбрасывать это старье, а отремонтировать и на его базе создать клуб любителей автодела, как это тогда называлось… Правда, если говорить начистоту, то отец куда чаще лежал под машинами, чем ездил на них. Это служило поводом для постоянных шуток, но отец разделял шутки в свой адрес и смеялся раньше всех. Он выпросил совершеннейший металлолом, который красноармейцы на руках перекатили из гаража при штабе в каретный сарай напротив стадиона. И можно представить, сколько сил затратил отец, чтобы вдохнуть жизнь в эти автотрупы.

И я поехал на отце. А сколько отцов не выдерживало, не выдерживает и еще не выдержит искуса и повезет отпрыска на казенной машине в возрасте, когда запоминаются факты и забываются причины, когда еще только формируются «можно» и «нельзя», когда гордый взгляд из машины равнозначен праву на эту машину и порой способен погубить душу на веки вечные…

Наш паровоз летел вперед.

А потом мне поручили возить зерно на элеватор. До него было не близко — более суток волы переставляли клещатые копыта, норовя свернуть куда угодно, лишь бы не идти прямо. Зерно насыпалось в бричку по борта, и мы с убийственной медлительностью тащились по степи. И все замирало, замедляло свой естественный ход…

Ах, как спешат мои кони! Я не гоню их, но и не удерживаю, будучи твердо убежденным, что нужно прибавлять жизнь к годам, а не годы к жизни.

А вместо этого я все бегу и бегу неизвестно куда, бегу, задыхаясь и падая, и все никак не могу добежать. Ах, как быстро летят мои кони.

— А какой ещё мотив наполняет повесть? (Мотив добра) Какие примеры вы можете привести?

Нет, не танцзалом запомнилось мне детство, а Храмом. Двери этого Храма были распахнуты во все стороны, и никто не стремился узнать имя твоего бога и адрес твоего исповедника, а назывался он Добром. И детство, и город были насыщены Добром, и я не знаю, что было вместилищем этого Добра — детство или Смоленск… Помощь была нормой, ибо жизнь была неласкова. Конечно, помощь — простейшая форма Добра, но любой подъем начинается с первого шага.

Важно посеять этот восторг. Найти время, чистое сердце и добрые семена.

В упоении мы вопили на весь дом, но никто ни разу не сказал бабушке, что она забивает голову ребенку какими-то бреднями. Наоборот, когда кончалось наше «кино» — а кончалось оно неизменно победой Добра, — я врывался в большую комнату и с порога начинал восторженно рассказывать, что я только что видел, все с живейшим интересом и совершенно серьезно расспрашивали меня о битве трех богатырей или о чудесном спасении царевны.

В ней [литературе] всегда торжествует добро, в ней всегда наказуем порок, в ней прекрасны женщины и отважны мужчины, она презирает раболепство и трусость и поет гимны любви и благородству.

А справедливость — это победа добра. И я мечтаю об этой победе. Я мечтаю о ней постоянно, неистово и нетерпеливо и сражаюсь за нее на всех доступных мне фронтах. Добро должно восторжествовать в этом мире, иначе все бессмысленно. И я верю, оно восторжествует, потому что мои мечты всегда сбывались.

— Как же соединяются в авторской идее эти два мотива? Попробуйте сформулировать эту мысль.

— Книга наполнена философскими размышлениями, образами и афоризмами. Попробуем объяснить смысл любого из представленных ниже афоризмов (работу можно дать как письменную домашнюю):

«Мудрость и учёность разнятся между собой, как нравственность и знание статей Уголовного кодекса»

«История – богиня, а не только наука»

«Святость не знает бедности»

«Путь между двумя точками не всегда полезно соединять беспощадной прямой»

«В праздники люди перестают думать»

«На взаимосвязи любви и долга держится мир»

«Воспитание не профессия, а призвание, талант, дар божий»

«У потерь есть одно хорошее свойство: они оттачивают память»

«В кино за вход платят рубль, а за выход – два» (В.Б.Шкловский)

«Наверное, это естественно: утверждение через отрицание»

«Пот смывает все грехи, если пролит он для людей и за людей. И это единственное средство остаться чистым в наш загрязнённый век окружающей среды»

Я еду с ярмарки, кое-что купив и кое-что продав, что-то найдя, а что-то потеряв; я не знаю, в барышах я или внакладе, но бричка моя не скрипит под грузом антикварной рухляди. Все, что я везу, умещается в моем сердце, и мне легко. Я не успел поумнеть, торопясь на ярмарку, и не жалею об этом, возвращаясь с нее; многократно обжигаясь на молоке, я так и не научился дуть на воду, и это переполняет меня безгрешным гусарским самодовольством. Так пусть же неспешно рысят мои кони, а я буду лежать на спине, закинув руки за голову, смотреть на далекие звезды и ощупывать свою жизнь, ища в ней вывихи и переломы, старые ссадины и свежие синяки, затянувшиеся шрамы и незаживающие язвы.

Город превращают в плот история с географией. Географически Смоленск — в глубокой древности столица могущественного племени славян-кривичей — расположен на Днепре, вечной границе между Русью и Литвой, между Московским великим княжеством и Речью Посполитой, между Востоком и Западом, Севером и Югом, между Правом и Бесправием, наконец, потому что именно здесь пролегла пресловутая черта оседлости. История раскачивала народы и государства, и людские волны, накатываясь на вечно пограничный Смоленск, разбивались о его стены, оседая в виде польских кварталов, латышских улиц, татарских пригородов, немецких концов и еврейских слободок. И все это разноязыкое, разнобожье и разноукладное население лепилось подле крепости, возведенной Федором Конем еще при царе Борисе, и объединялось в единой формуле: ЖИТЕЛЬ ГОРОДА СМОЛЕНСКА. Здесь победители роднились с побежденными, а пленные находили утешение у вдов; здесь вчерашние господа превращались в сегодняшних слуг, чтобы завтра дружно и упорно отбиваться от общего врага; здесь был край Ойкумены Запада и начало ее для Востока; здесь искали убежища еретики всех религий, и сюда же стремились бедовые москвичи, тверяки и ярославцы, дабы избежать гнева сильных мира сего. И каждый тащил свои пожитки, если под пожитками понимать националь-ные обычаи, семейные традиции и фамильные привычки. И Смоленск был плотом, и я плыл на этом плоту среди пожитков моих разноплеменных земляков через собственное детство.

С какого-то времени — старею, что ли? — жизнь стала представляться мне горбатым мостом, переброшенным с берега родителей на берег детей. Сначала мы поднимаемся по этому мосту, задыхаясь в суете и не видя будущего; дойдя до середины, переводим дух, с надеждой вглядываясь в тот, противолежащий берег, и начинаем спускаться. И есть какая-то черта, какая-то ступень на этом спуске, ниже которой ты уже не увидишь своего детства, потому что горбатый мост прожитой жизни перекроет твой обзор. Надо угадать эту точку, этот зенит собственных воспоминаний, потому что оглянуться необходимо: там спросят. На том берегу, где мы — только гости. Порою досадные, порою терпимые, порою засидевшиеся и всегда — незваные. Не потому, что дети отличаются невинной жестокостью, а потому, что старость только тогда имеет право на уважение, когда молодость нуждается в ее опыте…

Прожитая жизнь — одеяло, которым тебя когда-нибудь закроют с головой. Оно может оказаться теплым, коротким или подмоченным, а у меня — лоскутное. Ничто не вечно, но если хоть один лоскутик мой понадобится людям через четверть века, я буду иметь все основания считать себя счастливцем. Нет, мне не приснилась моя жизнь — я сшил ее себе сам. Как умел, как мог, но — сам. И на основании этого рискну утверждать, что признаю лишь один талант — неистребимую жажду работы. Через соблазны, через усталость, через «не хочу» и через «не могу». И талант этот — не от бога и не от природы, а только от родителей. И я встаю на колени и низко кланяюсь им, как мама когда-то кланялась праху доктора Янсена.

А я громко читаю, еще не ведая, что плыву на плоту и что люди делятся не на русских, поляков, евреев или литовцев, а на тех, на кого можно положиться и на кого положиться нельзя. Это проверенное деление: плот только-только оправился от урагана, имя которому «гражданская война», и его пассажиры очень хорошо знают, что значит всегда быть настоящим мужчиной, ну а женщиной — тем более…

Мы снимали домик на Покровской горе; в нем я родился, а почтовый адрес его тогда писался так: «Покровская гора, дом Павловых». Напротив, через овраг, почти осеняя домик ветвями, рос огромный дуб. Сегодня такое дерево непременно обнесли бы оградой и снабдили табличкой: «ОХРАНЯЕТСЯ ГОСУДАРСТВОМ», но дуб не дожил до наших дней: в войну его спилили немцы. Не знаю, уцелел ли пень, — я не хочу видеть останков прекрасного, потому что помню это прекрасное живым. Это с него упал Метек Ковальский и сломал руку; это с него меня снимал дядя Сергей Иванович; это в его ветвях запуталась Альдона, и это ее спасал Моня Мойшес, и всем тогда было очень смешно. Альдона каким-то образом повисла вниз головой, выставив для обозрения розовые панталончики, и так орала, что сам дуб от хохота вздрагивал до самой макушки. Могучий дуб, под сенью которого мирно уживались русские и поляки, евреи и цыгане, татары и венгры: не по этой ли причине и спилили тебя проклятые наци?

— Боря, когда пойдешь гулять, занеси дяде Янеку соль, скажи тете Фатиме, что я нашла для нее выкройку, и попроси у Матвеевны стакан пшена в долг…

Голос мамы до сей поры звучит в моей душе; стремясь с самого нежного возраста заронить во мне искру ответственности, мама попутно, походя, без громких слов прививала мне великое чувство повседневного бытового интернационализма. И я ел из одного котла с моими друзьями-татарчатами, и тетя Фатима наравне с ними одаривала меня сушеными грушами; венгр дядя Антал разрешал мне торчать за его спиной в кузнице, где легко ворочали молотами цыгане Коля и Саша; Матвеевна поила меня козьим молоком, в Альдону я сразу влюбился и множество раз дрался из-за нее с Реном Педаясом. А еще были старая бабушка Хана и строгая мадам Урлауб, немец дядя Карл и слепой цыган Самойло, доктор Янсен и ломовой извозчик Тойво Лахонен и… Господи, кого только не осеняли твои ветви, старый славянский дуб?!

… Много лет спустя на встрече с молодыми учеными в столь же молодом — даже кладбища своего не было, о чем мне с гордостью поведали организаторы встречи, — городе меня спросили, а зачем-де нужна история в век научно-технической революции, то есть в век качественного скачка человечества? Чему может научить современного специалиста отвага давно отшумевших битв и дальновидность давно истлевших правителей? Да и наука ли вообще эта самая История, коли она с легкостью выдает сегодня за черное то, что еще вчера считала белым? Вопросы задавались с технической точностью и продуманностью, аудитория затаенно ждала, как я выкручусь, а я с горечью думал, каким же провидцем оказался бестелесный Козьма Прутков, сказав, что «специалист подобен флюсу». И дело не в том, как я тогда ответил, — дело в том, что я тогда увидел: город без кладбища и людей без прошлого. И понял, что мудрость и ученость разнятся между собой, как нравственность и знание статей Уголовного кодекса.

История не позволяет человеку остаться варваром, даже если он сделался крупнейшим специалистом в области ультрасовременной науки. У нее для этого, по крайней мере, два спасительных аргумента: во-первых, все уже было, а во-вторых, знания не делают человека умнее, несмотря на всю их ослепительную новизну. Некий усредненный современник наш знает сегодня несравненно больше, чем знали образованнейшие люди сто лет назад, но означает ли это, что усредненный современник наш стал умнее Герцена лишь оттого, что его мозг хранит бездну необязательной информации? Так история — я уж не говорю о ее нравственном воздействии — спасает нас от спесивой самоуверенности полузнайства…

… Я прожил без малого шесть десятков, я еду с ярмарки и все никак не могу понять, как можно не восторгаться, не любить, а то и просто не знать истории родной страны. Откуда это массовое поветрие? От вульгарного ультраклассового представления, что монархическая Россия не стоит нашей благодарной памяти? От спесивого полуграмотного убеждения, что история ничему не учит? От низкого уровня преподавания истории в школах?

… Человек живет для себя только в детстве. Только в детстве он счастлив своим счастьем и сыт, набив собственный животик. Только в детстве он беспредельно искренен и беспредельно свободен. Только в детстве все гениальны и все красивы, все естественны, как природа, и, как природа, лишены тревог. Все — только в детстве, и поэтому мы так тянемся к нему, постарев, даже если оно было жестким, как солдатская шинель.

— Нет уже тех деревьев, под которыми ухаживал мой отец, — с тоскливой горечью поведал мне как-то один старый человек.

Нет уже тех деревьев, ибо «ВСЕ ПРОХОДИТ», как было написано на перстне царя Соломона. Все — кроме детства. Оно остается в нас пожизненно, потому что если «КТО ТЫ?» — плод взрослой твоей ипостаси, то «КАКОЙ ТЫ?» — творение детства твоего. Ибо корни твои в той земле, по которой ты ползал.

Я везу с ярмарки сокровище, которое не снилось ни королям, ни пиратам. И бережно перебираю золотые слитки воспоминаний о тех, кто одарил меня детством и согрел меня собственным сердцем…

Цель зверя — прожить отпущенный природой срок. Сумма заложенной в нем энергии соотносима с этим сроком, и живое существо тратит не столько, сколько хочется, а столько, сколько надо, будто в нем предусмотрено некое дозирующее устройство: зверю неведомо желание, он существует по закону необходимости. Не потому ли звери и не подозревают, что жизнь конечна?

Жизнь зверя — это время от рождения до смерти: звери живут во времени абсолютном, не ведая, что есть и время относительное. В этом относительном времени может существовать только человек, и поэтому жизнь его никогда не укладывается в даты на могильной плите. Она больше, она вмещает в себя ведомые только ему секунды, которые тянулись как часы, и сутки, пролетевшие словно мгновения. И чем выше духовная структура человека, тем больше у него возможностей жить не только в абсолютном, но и в относительном времени, и для меня глобальной сверхзадачей искусства и является его способность продлевать человеческую жизнь, насыщать ее смыслом, учить людей активно существовать и во времени относительном, то есть сомневаться, чувствовать и страдать.

Это — о духовности, но и в обычной, физической жизни человеку отпущено «горючего» заведомо больше, чем нужно для того, чтобы прожить по законам природы. Зачем? С какой целью? Ведь в природе все разумно, все выверено, испытано миллионолетиями, и даже аппендикс, как выяснилось, для чего-то все-таки нужен. А огромный, многократно превышающий потребности запас энергии для чего дан человеку?

Я задал этот вопрос в 5-м или 6-м классе, когда добрел до элементарной физики, и решил, что она объясняет все. И она действительно все мне тогда объяснила, кроме человека. А его объяснить не смогла: именно здесь кончалась прямолинейная логика знания и начиналась пугающе многовариантная логика понимания. Я тогда, разумеется, этого не представлял, однако энергетический баланс не сходился, и я спросил отца, зачем-де человеку столько отпущено.

— Понятно, — сказал я, ничего не понял, но не стал расспрашивать.

Это свойство — соглашаться с собеседником не тогда, когда все понял, а когда ничего не понял, — видимо, заложено во мне от природы. Житейски оно мне всегда мешало, ибо я не вылезал из троек, сочиняя свои теории, гипотезы, а зачастую и законы. Но одна благодатная сторона в этой странности все же была: я запоминал, не понимая, и сам докапывался до ответов. Сейчас уже не столь важно, что чаще всего ответ был неверным: жизнь требует от человека не ответов, а желания искать их.

Так вот, о вечерах. Осенних или зимних, с бесконечными сумерками и желтым кругом керосиновой лампы. Отец сапожничает, столярничает или слесарничает, восстанавливая и латая; мать и тетка тоже латают, штопают или перешивают; бабушка, как правило, тихо поскрипывает ручной мельницей, размалывая льняной или конопляный жмых, который добавляют в кулеш, оладьи или лепешки, потому что хлеба не хватает; сестры — Галя и Оля — попеременно читают вслух, а я играю тут же, стараясь не шуметь. Это обычный вечерний отдых, и никто из нас и не подозревает, что можно развалиться в кресле, вытянув ноги, и, ничем не утруждая ни единую клеточку собственного мозга, часами глядеть в полированный ящик на чужую жизнь, будто в замочную скважину. Для всех нас искусство — не только в процессе производства, но и в процессе потребления — серьезный, исстари особо уважаемый труд, и мы еще не представляем, что литературу можно воспринимать глазея, зевая, закусывая, выпивая, болтая с соседкой. Мы еще с благоговением воспринимаем СЛОВО, для нас еще не существует понятия «отдых» в смысле абсолютного безделья, и человек, который не трудится, заведомо воспринимается с отрицательным знаком, если он здоров и психически полноценен.

В «Толковом словаре» Даля нет существительного «отдых», есть лишь глагол «отдыхать». И это понятно: для народа, тяжким трудом взыскующего хлеб свой, отдых был чем-то промежуто-чным, сугубо второстепенным и несущественным. Отдых для русского человека — равно крестьянина или интеллигента — всегда выражался в смене деятельности в полном соответствии с научным его пониманием.

Когда же он превратился в самоцель? В пустое времяпрепровождение, ничегонеделание, в полудрему под солнцем? Мы и не заметили, как отдых стал занимать неправомерно много места в наших разговорах, планах и, главное, интересах. В нашем сознании «труд» и «отдых» как бы поменялись местами: мы работаем для того, чтобы отдыхать, а не отдыхаем, чтобы работать. И я не удивлюсь, коль в новом «Толковом словаре» «труд» перестанет быть существительным, а вместо него останется глагол «трудиться». «Трудиться» — заниматься каким-либо трудом с целью заработать денег на «отдых» (см.)».

Я столь запальчиво пишу об этом повальном бедствии нашем, потому что с детства был приучен глубоко презирать две язвы человеческого общества: идеализацию безделья и натужную, потную, лакейскую жажду приобретательства. Я понимаю, что неприлично ссылаться на собственную семью, но ведь я еду с ярмарки, а потому хочу низко поклониться тем, кто посеял во мне нетерпимость.

… Через десять лет — в октябре сорок первого — судьба вновь свела меня с лошадьми. Я выбрался из последнего своего окружения и попал в кавалерийскую полковую школу. Мне досталась аккуратная гнедая Азиатка, чуткая в поводу и легкая в прыжках. Каждое утро она ласково тыкалась бархатными губами в ладонь, а получив кусок хлеба с солью, благодарно толкала мордой в плечо и вздыхала. Я учился на ней скакать, вольтижировать, брать препятствия, рубить лозу и стрелять с седла, она всегда была послушна, и я очень к ней привязался. И как-то раз, в конце октября, что ли, мы занимались в открытом манеже.

— Завязать повод всем, кроме головного! Подтянуть стремена! Руки назад! Учебной рысью… ма-арш.

Мы тряслись по кругу, вырабатывая нелегкое кавалерийское уменье управлять лошадью с помощью одних шенкелей, когда послышался гул моторов и дежурный завопил: «Воздух. »

Мы еще только разводили лошадей по станкам, когда «юнкерсы» пошли на бомбежку. Вой и грохот накатывались все ближе, а когда я, держа под уздцы Азиатку, бегом миновал ворота конюшни, раздался удар, на меня посыпалась труха, что-то с силой толкнуло в спину, а моя смирная лошадка вдруг понеслась по проходу, волоча меня на поводу. У денника я вскочил, как-то сдержал лошадь, а когда привязал и оглянулся, то увидел, что осколки выворотили у моей Азиатки добрых три ребра…

Когда закончился налет, мы вшестером, поддерживая с двух сторон, вывели лошадь и уложили на старую попону. Командир эскадрона — злой казачий капитан, послав немцев замысловато и многоэтажно, протянул наган, а я замахал руками: «Нет. »

— Живодер ты, а не казак! — заорал капитан. — Немедля пристрели кобылу! Милосердие другу окажи, мать твою…

В те времена — как это странно писать, а ведь это так и есть! — так вот, в те давно прошедшие времена любая животина была необходима человеку как помощник в нелегкой борьбе за существование. Помощниками были лошади и коровы, овцы и козы, собаки и даже кошки, ибо в домах копошилось множество мышей, перед которыми женщины всего мира испытывают мистический ужас. Содержание животного для развлечения расценивалось резко неодобрительно, и по завышенным меркам тогдашней нравственности это было справедливо: в стране не хватало еды, и дети зачастую голодали страшнее бездомных собак. Но к своим помощникам, к тем, кто трудился рядом, человек относился со справедливой добротой, с детства привыкая делить с ними кусок хлеба. И животные облагораживали человека, делая его не просто добреньким, но требовательным, как к себе самому. И не было того массового умилительного восторга перед, скажем, собакой, положение которой резко ухудшилось, несмотря на все внешние признаки обратного. Ухудшилось потому, что собака, перестав быть членом трудового коллектива, превратилась в игрушку, и судьба ее ныне зависит не от ее старания, а от каприза хозяина.

Я родился на перекрестке двух эпох, и в этом мне повезло. Еще судорожно и тихо отходила в вечность Русь вчерашняя, а у ее одра неумело, а потому и чересчур громко уже хозяйничала Россия дня завтрашнего. Старые корни рубились со звонким восторгом, новое прорастало медленно. Россия уже отбыла от станции Вчера, еще не достигла станции Завтра и, судорожно громыхая разболтанными вагонами, испуганно вздрагивая на стыке дней своих, мчалась из пронизанной вспышками выстрелов ночи гражданской войны в алый рассвет завтрашнего дня. Наш паровоз летел вперед.

И еще ничего не успели разложить по полочкам, рассортировать и классифицировать. Все было в куче, как в зале ожидания: наивный максимализм и весомые червонцы нэпа; вера во Всемирную революцию и бешеная активность Союза Воинствующих Безбожников; еще свободу путали с волей, еще любой мог считать себя «согласным» или «несогласным», и в анкетах того времени существовала такая графа; в школах была отменена история, а на уроках литературы яростно спорили, стоит ли изучать крепостника Пушкина, и прочно выбросили из программ помещика Тургенева и путаника Достоевского.

Сейчас мне представляется, будто тогда мы наивно и хмельно играли в жмурки, ловя нечто очень нужное с завязанными глазами. И при этом смеялись, хлопали в ладоши, радовались — те, кто стоял вокруг. А те, кто метался в центре, — те не смеялись. Но мы ничего не замечали: нас распирало ощущение победного торжества.

В этой «игре» с завязанными глазами рушилась старая культура и создавалась новая. Отрицание прошлого и всего, что хоть чем-то напоминало об этом прошлом, было столь всеобщим, нетерпеливым и современным, что никому и в голову не могло прийти печалиться по поводу разрушаемой Триумфальной арки, снесенных по непонятной прихоти Молоховских ворот или взорванного храма Христа-Спасителя. Нет, кому-то конечно же приходило, кто-то страдал, а кто-то и действовал (ведь спасли же, в конце концов, Триумфальную арку!), но это — в стороне от потока, от грома аплодисментов, рева труб, грохота барабанов и торжествующего звона песен: «Нам ли стоять на месте, в своих дерзаниях всегда мы правы…» Существует атмосфера праздника: мы выросли в климате праздника.

… А вам не кажется, что в праздники люди перестают думать? Вспоминать о потерях, горестях, нехватках, недостатках, болях, печалях? Ни о чем таком, естественно, не вспоминают в праздники, да и сами-то праздники, вероятно, возникли, когда люди вырывались из трудностей хотя бы на время. Но представьте, о чем думают на свадьбе, а о чем — на похоронах: какой простор для размышлений, не правда ли? И это закономерно: трагедия учит, а комедия поучает. Нет, я совсем не против праздников, они необходимы, как радость, но давайте все же помнить, что в праздники мы сентиментальнее, снисходительнее и глупее, чем в будни…

Без колебаний приняв Великую Октябрьскую революцию, мой отец был все же сыном отвергаемой культуры. Я уж не говорю о бабушке и маме — женщины вообще консервативнее, а ведь именно они создают тот особый дух семьи, который мы, однажды вкусив, носим в себе до последнего часа. И так было во всех семьях, инерционно стремившихся передать нам нравственность вчерашнего дня, тогда как улица — в самом широком смысле — уже победно несла нравственность дня завтрашнего. Но это не рвало нас на части, не сеяло дисгармонии, не порождало конфликтов: это двойное воздействие в конечном итоге и создало тот сплав, который так и не смогла пробить крупповская сталь.

Учился я огорчительно и потому, что часто менял школы, и потому, что никогда не был усидчив, и потому, что отличался памятью, обладал изрядным запасом слов и быстро наловчился рассказывать не то, о чем меня спрашивали, а то, что я знал. Скажем, если вопрос касался Америки, я старался соскользнуть либо на Колумба, либо на Кортеса, либо на Пизарро. А рассказывать с бабушкиной легкой руки я навострился, на ходу сочиняя то, чего не было, но что могло бы быть. Это позволяло кое-как перебираться из класса в класс, а причиной всему была моя почти пагубная страсть: я читал. Читал везде и всегда, дома и на улице, во время уроков и вместо них. Читал все подряд, в голове образовалась полная мешанина, но постепенно все сложилось, я вынырнул из литературной пучины и смог оглядеться.

Годам к восьми я все знал о «Пещере Лейхтвейса» и тайнах тугов-душителей, о сокровищах Монтесумы и бриллиантах Луи Буссенара; я скакал за всадником без головы, отбивался от коварных ирокезов, рыл подземный ход вместе с Эдмоном Дантесом. Моими личными друзьями были Ник Картер, Джон Адаме и Питер Мариц, юный бур из Трансвааля. И обо всем этом я часами рассказывал в темных подвалах приятелям-беспризорникам, упиваясь не только самим рассказом, но и возможностью прервать его на самом интересном месте:

И не признающая никого и ничего вольница бросалась за водой без всякого промедления. Я на практике познал то, что много позднее вычитал у Ницше: «Искусство есть форма властвования над людьми…»

Мы привыкли третировать литературу, так сказать, «низкого пошиба» куда с большим усердием, чем подобное ей в кино, на телевидении или в театре. Такова традиция, признак хорошего тона и т. п. Я все понимаю, я не стремлюсь быть оригинальным, но я хочу отдать должное этой, «низкого пошиба». И не только потому, что она учит уважать книгу и — выражаясь толстовским языком — «полюблять» ее, а потому, что она чиста в истоках своих. В ней всегда торжествует добро, в ней всегда наказуем порок, в ней прекрасны женщины и отважны мужчины, она презирает раболепство и трусость и поет гимны любви и благородству. Во всяком случае, такова была она, эта литература, в дни детства моего.

… Я не стал историком. Порой я с густой горечью думаю, кем мы не стали. Мы не стали Пушкиными и Толстыми, Суриковыми и Репиными, Мусоргскими и Чайковскими, Баженовыми и Казаковыми. Мы не стали учеными, инженерами, рабочими, колхозниками. Мы не стали мужьями, отцами, дедами. Мы стали ничем и всем: ЗЕМЛЕЙ.

Потому что мы стали солдатами.

Мы взрывали, вместо того чтобы строить; ломали, вместо того чтобы чинить; калечили, вместо того чтобы помогать, и убивали, вместо того чтобы в счастье и нежности зачинать новые жизни. Говорю «МЫ» не потому, что хочу урвать кроху вашей воинской славы, знакомые и незнакомые ровесники мои. Вы спасали меня, когда я метался в Смоленском и Ярцевском окружениях летом сорок первого, воевали за меня, когда я скитался по полковым школам, маршевым ротам и формировкам, дали мне возможность учиться в бронетанковой академии, когда еще не был освобожден Смоленск. Война переехала и через меня и если не запахала, не искалечила, не задушила, тяжесть ее все равно невозможно сбросить с плеч. Она — во мне, часть моего существа, обугленный листок биографии. И еще — особый долг за то, что целым и невредимым оставили именно меня…

… Если условиться под молодостью понимать возраст, а под юностью — период жизни, то наше поколение было лишено юности. Оставаясь молодыми — и даже очень молодыми! — мы перешагнули через юность не потому, что взяли в руки оружие, а потому, что взяли на себя ответственность за чужие жизни. Нет, мы не стали молодыми стариками — мы стали молодыми взрослыми. Ранняя ответственность совершенно по-особому оттеняет последующую жизнь — я дружу со многими солдатами, сержантами и офицерами той поры, — и все эти рано поседевшие мужчины сохранили в себе огромный запас веселого, шумного, подчас озорного детства, точно компенсируя этим украденную у них юность. Она стучалась в наши жизни, и не наша вина, что мы не могли распахнуть ей навстречу наши сердца. Мы многое потеряли, но у потерь есть одно хорошее свойство: они оттачивают память…

На примере своего поколения я берусь утверждать, что молодость — богатство старости. Ее можно растранжирить на удовольствия, а можно и пустить в оборот…

Кажется, в июне 1968 года я начал писать повесть о войне. Я писал неторопливо, иногда несколько строчек в день, часто отвлекаясь… У меня не было ни договоров, ни обязательств, а было тревожное чувство обязанности. До сей поры я не испытывал подобного чувства, хотя четверть века зарабатывал на жизнь пером. Но одно — «зарабатывать на жизнь», а другое — «быть обязанным».

Я прекратил «занятия литературным трудом», а начал писать, начал работать, осознав не только свои возможности, но и меру своей ответственности, поняв, что путь к вершинам писательского мастерства вымощен страницами ненаписанных романов, ибо способность подвергать сомнению собственную работу на любом этапе и есть основной признак художника…

Писателя отличает одно странное свойство: способность отчетливо помнить то, что с ним никогда не случалось. Это не память разума, а память всех чувств, свойственных человеку, и когда разворошишь ее — видишь, слышишь, обоняешь и осязаешь, как наяву. И коли случается такое — разговариваешь с героями как с реальными людьми, болеешь их болями и смеешься их шуткам. И если ты искренне болеешь и от души смеешься — читатель тоже будет болеть и смеяться. Он заплачет там, где плакал ты, вознегодует твоим гневом и засияет твоей радостью. Если ты был искренен. Только так. Искренность писателя есть его единственный пропуск в читательскую душу. Разовый, разумеется. И всякий раз его приходится выписывать заново каждой новой строчкой.

А еще мне представляется, что писатель — Творец. Он создает мир, который не существовал ранее, и населяет его людьми, рожденными не женщиной, а им самим. Он управляет событиями в этом созданном им мире, он вяжет из событий истории, он заставляет солнце светить, когда он этого хочет, и присылает дожди и ненастья по собственной воле. У него огромная, божественная власть в мирах, сотканных им из собственной бессонницы, и значит, он должен быть справедлив, как высший судия. А справедливость — это победа добра.

Я уже смутно помню этого сутулого худощавого человека, всю жизнь представлявшегося мне стариком. Опираясь о большой зонт, он неутомимо от зари до зари шагал по обширнейшему участку, куда входила и неряшливо застроенная Покровская гора. Это был район бедноты, сюда не ездили извозчики, да у доктора Янсена на них и денег-то не было. А были неутомимые ноги, великое терпение и долг. Неоплатный долг интеллигента перед своим народом. И доктор бродил по доброй четверти губернского города Смоленска без выходных и без праздников, потому что болезни тоже не знали ни праздников, ни выходных, а доктор Янсен сражался за людские жизни. Зимой и летом, в слякоть и вьюгу, днем и ночью.

Доктор Янсен смотрел на часы, только когда считал пульс, торопился только к больному и никогда не спешил от него, не отказываясь от морковного чая или чашки цикория, неторопливо и обстоятельно объяснял, как следует ухаживать за больным, и при этом никогда не опаздывал. У входа в дом он долго отряхивал с себя пыль, снег или капли дождя — смотря по сезону, — а войдя, направлялся к печке. Старательно грея гибкие длинные ласковые пальцы, тихо расспрашивал, как началась болезнь, на что жалуется больной и какие меры принимали домашние. И шел к больному, только хорошо прогрев руки. Его прикосновения всегда были приятны, и я до сих пор помню их всей своей кожей.

Врачебный и человеческий авторитет доктора Янсена был выше, чем можно себе вообразить в наше время. Уже прожив жизнь, я смею утверждать, что подобные авторитеты возникают стихийно, сами собой кристаллизуясь в насыщенном растворе людской благодарности. Они достаются людям, которые обладают редчайшим даром жить не для себя, думать не о себе, заботиться не о себе, никогда никого не обманывать и всегда говорить правду, как бы горька она ни была. Такие люди перестают быть только специалистами: людская благодарная молва приписывает им мудрость, граничащую со святостью. И доктор Янсен не избежал этого: у него спрашивали, выдавать ли дочь замуж, покупать ли дом, продавать ли дрова, резать ли козу, мириться ли с женой… Господи, о чем его только не спрашивали! Я не знаю, какой совет давал доктор в каждом отдельном случае, но всех известных ему детей кормили по утрам одинаково: кашами, молоком и черным хлебом. Правда, молоко было иным. Равно как хлеб, вода и детство.

Святость требует мученичества — это не теологический постулат, а логика жизни: человек, при жизни возведенный в ранг святого, уже не волен в своей смерти, если, конечно, этот ореол святости не создан искусственным освещением. Доктор Янсен был святым города Смоленска, а потому и обреченным на особую, мученическую смерть. Нет, не он искал героическую гибель, а героическая гибель искала его. Тихого, аккуратного, очень скромного и немолодого латыша с самой человечной и мирной из всех профессий.

Доктор Янсен задохнулся в канализационном колодце, спасая детей. Он знал, что у него мало шансов выбраться оттуда, но не терял времени на подсчет. Внизу были дети, и этим было подсчитано все.

Я вырос в семье, где господствовал рациональный аскетизм: посуда — это то, из чего едят и пьют, мебель — на чем сидят или спят, одежда — для тепла, а дом — чтобы в нем жить, и ни для чего более…

Принцип рационального аскетизма предполагает наличие необходимого и отсутствие того, без чего спокойно можно обойтись. Правда, одно «излишество» у нас все же было: книги…

Совсем недавно — шестидесятые годы. В полном разгаре яростная борьба за престижность. Уже полушубки покупаются не для того, чтобы было тепло, а для того, чтобы было «как у людей». Уже на владельца мотоцикла смотрят с ироническим соболезнованием, уже с первых петухов занимают очередь за золотишком; уже пудами скупают книги; уже… Представьте же, а представив, вообразите, как навстречу этому потоку в кителе без погон, полотняной фуражке и сапогах невозмутимо едет на велосипеде участник четырех войн. Неторопливо крутит педали и едет. Навстречу. Не шоссейному движению, а мещанской суете. Вопреки — так, пожалуй, будет точнее.

… Я перестаю писать, потому что слезы мешают видеть. Не умиления слезы, не печали — гордости за дух человеческий. С какой спокойной мудростью отец не замечал холуйского стремления «достать», «добыть», «купить», «продать», а если суммировать — «чтобы как у людей». Чтоб жена в кольцах и дочь в дубленке, чтоб «сам» в машине, а дом — в книгах, которые никто не раскрывает. И какой же надо обладать душой, чтобы выдержать чудовищное давление пресса, имя которому — «как все».

Вероятно, у него были враги — нельзя честно прожить жизнь, не нажив врагов. Отец никогда не говорил о них: он говорил только о друзьях, и зло не имело у него права голоса. Он жил с ощущением, что кругом только очень хорошие люди, и всегда вел себя так, чтобы занимать как можно меньше места. Он никогда не входил первым, никогда никого не отталкивал и никогда не садился в городском транспорте. И нянечка в госпитале рассказывала, что отец последние часы не спал, а ходил по коридору: он терпел рвущие живое тело боли, но мог застонать во сне и, чтобы этого не случилось, чтобы не обеспокоить соседей по палате, бегал по госпитальным коридорам ночи напролет.

… Я сижу в большой комнате и, высунув от старания язык, раскрашиваю командирскими карандашами иллюстрации в пухлом комплекте «Нивы». Бабушка сидит рядом, курит длиннейшую махорочную самокрутку и раскладывает большой королевский пасьянс. Входит мама с плачем и пустой корзинкой.

— Беспризорники вырвали у меня весь наш хлеб!

Бабушка невозмутимо выпускает огромный клуб махорочного дыма (в ту пору еще не ведали, что курить вредно).

— Элечка, все трын-трава, испанский мох. Интересно, куда же мне девать девятку треф?

— Твое легкомыслие, мама, переходит все границы. Мы не увидим хлеба до завтрашнего дня!

— Мы не увидим хлеба до завтрашнего дня, а сколько дней его не видели эти немытые гавроши? Перестань лить слезы, Эля, и скажи, куда же мне девать эту несчастную девятку треф.

Если выдвинуть на середину комнаты самую большую кровать, а на нее положить кверху ножками обеденный стол, то получится корабль. А если попросить бабушку стать королевой, то она через минуту войдет в комнату царственной походкой и с короной на голове.

— Кто ты, о чужеземец?

— Я родом из Генуи, ваше величество, и зовут меня Христофор Колумб…

И тут появляется незапланированная мама.

— Боже мой, что происходит?

— Я отправляю в великое плавание Христофора Колумба, Эля, — торжественно говорит Изабелла Испанская. — Только на таких каравеллах и можно открыть еще не открытые Америки.

…— Эля, в Преображенской церкви дают керосин. Где наш бидон?

Исчезли керосин и сахар, крупы и постное масло, спички и соль. А хлеб стал выдаваться по карточкам. Прекрасный черный хлеб, от запаха которого у меня и сейчас перехватывает горло, тогда распределялся пайками (ударение на первом слоге). Пайка хлеба — полфунта. Двести граммов.

Бабушка берет бидон и идет стоять в длиннющей очереди. В очереди еще полно «бывших» (ныне они официально именуются «лишенцами», поскольку лишены избирательного права), и бабушка отводит душу в воспоминаниях и французском языке.

О, эти очереди! Возникшие при царе как очереди за хлебом, вы упорно не желаете покидать многострадальную родину нашу уже как очереди за тем, «что дают». Начавшись в рабочих кварталах Петрограда, вы меняли свой социальный состав, пока окончательно не перетасовали граждан России. Какой поэт, какой прозаик возьмется описать знаменитое: «Кто последний, что дают?»…

Через два часа бабушка возвращается без керосина и даже без бидона.

— Эля, нам поразительно повезло. Поразительно! Я случайно встретила мадам Костантиади. Ты помнишь мадам Костантиади? Так представь себе, она служит в оперетте и завтра поведет Бореньку на «Фиалку Монмартра»!

— Зачем шестилетнему ребенку оперетка? Узнать «смотрите здесь, смотрите там»?

— Пусть он узнает куда смотреть через искусство, а не через уличные сплетни. Кроме того, с ним пойду я.

— Бидон? Какой бидон? Ах, с керосином? Я отдала его мадам Костантиади: представляешь, она уже месяц живет без света и примуса.

Я пишу о многом и о многих, а о маме — сдержанно, и может создаться впечатление, что мне либо не хочется, либо нечего сказать о ней. Но это не так, я много думаю о ней и помню постоянно: она умерла в Татьянин день, на десять лет пережив отца. Умерла не от чахотки, грозившей ей в расцвете ее лет: она обменяла меня на смерть, всю жизнь помнила об этом и почему-то очень боялась, что я застрелюсь. Не знаю, откуда возник этот страх, но он был, он мучил маму, пока она еще хоть что-то сознавала. Она дала мне не только жизнь, но и ее обостренное восприятие, оттененное думами о смерти, которые все чаще посещают меня. Она дала мне прекрасный пример любви, самоотречения и преданности… Она… да разве можно перечислить, что дает мать самому любимому из своих детей?!

По рассказам знаю, что где-то в конце девятнадцатого, после очередного ранения, на побывку прибыл отец. Он много выступал с беседами о положении на фронтах, в том числе и в госпитале, куда мама пошла его послушать. Раненые задавали множество вопросов, среди которых был и такой:

— Товарищ командир, а на что живет твоя молодая жена и малютка-дочь, когда ты на фронте проливаешь свою геройскую кровь за наше общее счастье? Обещания получает по иждивенческому талону? Долой! Предлагаю резолюцию…

Приняли резолюцию: «Обеспечить жене красного командира Елене Васильевой работу и трудовое питание при раненых геройских бойцах…» Но работой обеспечивали совсем не геройские раненые бойцы, а бывшие военные чиновники, криво усмехавшиеся при упоминании о красном командире. И маму обеспечили инфекционным бараком, а через месяц она заболела оспой. По счастью, она много раз делала прививки, болезнь прошла в легкой форме, оставив на очень красивом лице мамы несколько оспинок на память о гражданской войне. А получал ее дядя Карл, пришедший с одеялом и приятелем.

— Легкая она была, как спичка, — любил рассказывать дядя Карл, отпуская воду на водокачке. — Такая была легкая, что я никому ее не отдал и нес от госпиталя до дома без пересмены.

У мамы был нелегкий характер, но и неласковая жизнь, на которую она никогда не жаловалась. Мама рассказывала мне многое, куда больше, чем отец, но — странное дело! — я никак не могу представить ее молодой. Легко представляю молодого отца, с натугой — молодую бабушку, но мама для меня всегда немолода. И может быть, поэтому мне с особой болью думается о ней…

Борис Николаевич Полевой

Я узнал Бориса Николаевича Полевого задолго до того, как был представлен ему Марией Лазаревной. В 1954 году театр города Дзержинска, что на Оке, первым в стране поставил спектакль по книге «Повесть о настоящем человеке». И случилось так, что я попал на премьеру этого спектакля.

Узкий и длинный зал был переполнен, я сидел на стуле в проходе, упираясь ногами, чтобы не сползти вперед. Но вдруг запела труба, и я обо всем забыл. Я не знаю, хорошо ли играли актеры, не знаю, какова была режиссура, не знаю, удачной ли оказалась инсценировка, — я ничего не знаю, потому что подобного спектакля я более не видел. Я видел лучше — и много лучше! — но такого мне видеть более не привелось. Переполненный зал не пустел в антрактах: он подпевал трубе, играющей за кулисами, отбивал ритм и дышал таким единением со сценой, какого — повторяю — мне ощутить более не посчастливилось. А когда окончился спектакль, на сцену вышел Полевой, и зал поднялся, взорвавшись овацией. Не спектаклю, не актерам, нет — Настоящему Человеку, который, смущенно улыбаясь, стоял на сцене в мешковатом костюме без галстука…

— Откуда вы появились, тезка? Расскажите, как дошли до жизни такой…

Многие любят расспрашивать — то ли утоляя собственное любопытство, то ли отдавая дань вежливости, — но я мало встречал людей, которые расспрашивали бы с такой искренней заинтересованностью. И я рассказывал Борису Николаевичу многое из того, что намеревался написать: он оказался первым слушателем туманных, очень сумбурных, еще непонятных и самому автору рассуждений о будущих романах «В списках не значился» и «Были и небыли». Нет, Борис Николаевич никогда ничего не оценивал в подобных беседах, ничего не советовал и ни от чего не предостерегал, но слушал с таким искренним интересом, что мне хотелось писать.

— Слушайте, старина, это поразительно, что вы рассказали. Кстати, венгры подарили мне бутылочку превосходного вина, и я думаю, что нам следует выпить по глотку. Закройте дверь, я достану рюмки.

Живая заинтересованность и благожелательность были основой характера Бориса Николаевича. А ведь заинтересованность в судьбе ближнего и благожелательность к окружающим — это как раз то, чего так не хватает в нашем мире. То действенное добро, без которого трудно жить и трудно работать.

Конечно же редактор Борис Полевой не только хвалил — на полях рукописей, прочитанных им, пестрели вопросительные и восклицательные знаки, галочки и знаменитое «22!», которое я получал, кажется, чаще остальных авторов «Юности». Борис Николаевич первым обнаружил во мне «И. Зюйд-Вестова» и боролся с ним неустанно и сурово. И я стал строже писать, потому что на полях были эти «22!».

Борис Васильев

ISBN: 978-5-17-064479-7, 978-5-271-26447-4
Год издания: 2010
Издательство: АСТ, Астрель
Том: 2 из 12
Серия: Борис Васильев. Собрание сочинений в 12 томах («АСТ», «Астрель»)
Язык: Русский

Какими бы тяжелыми ни были времена, важными политические события, — главным в прозе Бориса Васильева остается человек с его страхами и безрассудством, низостью и благородством. «Век двадцатый — век необычайный» — ему и посвящены произведения, вошедшие в эту книгу: роман о революции 1905 года «И был вечер, и было утро», повесть о Катынском расстреле «Капля за каплей», автобиографическое повествование «Летят мои кони. «.

Лучшая рецензия на книгу

Замысловатый путь проделала эта книга ко мне.. Забил как-то в поиск «лучшие дикторы аудиокниг» , и среди лучших глаз зацепил Николая Козия. Начал пересматривать список озвученных им книг, и глаз опять же зацепил Бориса Васильева и эту книгу, о которой даже не слышал. Начал слушать и . не смог оторваться.. Подумалось даже, что читает он даже лучше, чем автор написал). Хоть и запись была не очень хорошего качества..
Что до сюжета.. Это вторая , за недолгое время, прочитанная мною книга о позабытой первой русской революции. Вышла книга в 87 году, написана еще раньше.. Еще не все можно было писать и тему еврейских погромов автор немножко лишь обозначил. Да и причинно- следственные связи тоже прошли вскользь лишь в споре Бориса и Сергея Петровича. Победило Пристенье — два раза заявил Борис. И еще в конце книги он высказал непопулярную мысль, что все можно было бы решить в союзе с Крепостью, за что , собственно и был выгнан Розой восвояси. А по мне — так и здравая мысль. Дворянство могло решить проблемы и рабочих и крестьянства по большому счету.. Вот только не хотело, ну или не могло.. Как там у дедушки Ленина: «Когда верхи не могут , а низы не хотят..» Ну и далее по тексту..Так кто все же выиграл спустя 12 лет? Кто? Успенье? Пристенье? Крепость?. Хрен его знает, кто выиграл.. Но те , кто выиграли , образовали новую Крепость, которая стоит и поныне.. Как-то так.

Замысловатый путь проделала эта книга ко мне.. Забил как-то в поиск «лучшие дикторы аудиокниг» , и среди лучших глаз зацепил Николая Козия. Начал пересматривать список озвученных им книг, и глаз опять же зацепил Бориса Васильева и эту книгу, о которой даже не слышал. Начал слушать и . не смог оторваться.. Подумалось даже, что читает он даже лучше, чем автор написал). Хоть и запись была не очень хорошего качества..
Что до сюжета.. Это вторая , за недолгое время, прочитанная мною книга о позабытой первой русской революции. Вышла книга в 87 году, написана еще раньше.. Еще не все можно было писать и тему еврейских погромов автор немножко лишь обозначил. Да и причинно- следственные связи тоже прошли вскользь лишь в споре Бориса и Сергея Петровича. Победило Пристенье — два раза заявил Борис.… Развернуть

Я убежден, что искусство не должно выступать в роли утешителя, его функция — обнажать перед людьми опасности в любых их проявлениях, будить совесть и учить сочуствию и добру.

Васильев Б.Л.

ГЛАВНАЯ
О ВАСИЛЬЕВЕ
ПУБЛИЦИСТИКА
ДРАМАТУРГИЯ
ПРОЗА
КИНЕМАТОГРАФИЯ
НОВОСТИ
ВАСИЛЬЕВСКИЕ ЧТЕНИЯ 2014

21 мая 2014 года исполняется 90 лет со дня рождения русского писателя, публициста, киносценариста Бориса Львовича Васильева. Он ушел от нас 11 марта 2013 года, не дождавшись своей юбилейной даты.

В связи с юбилейной датой наш Фонд, в соответствии с грантом президента РФ, разработал программу под названием «Васильевские чтения», в которую входит создание web-сайта и обеспечение его функционирования.

Открывая этот сайт, хотелось бы несколько слов сказать об этом выдающемся человеке, философия жизни и творчества которого прояснила многие трудные вопросы нашей истории и современной жизни. Он оставил нам свои многочисленные литературные произведения и публицистику, которые будут давать не одному поколению возможность понимания сложных вопросов нашей истории и современной жизни.

За более чем полувековой период творческой деятельности, которая началась после возвращения Бориса Васильева с фронта Великой Отечественной войны, им было создано множество первоклассных художественных и художественно-публицистических произведений, широко известных как в России, так и за её пределами.

Выдающийся прозаик-эпик Борис Васильев, создавая в своих произведениях узнаваемый и неповторимый реальный мир людей, во главу угла ставил общечеловеческие моральные ценности. Они главенствуют в личных качествах героев в воссоздаваемых автором исторических и современных событиях.

Рано проявившиеся у Бориса Васильева увлечение историей и любовь к литературе «с детства переплелись в его сознании». Масштаб литературного таланта в сочетании с эрудицией историка-аналитика позволил писателю совместить художественно-критическую оценку дня нынешнего, его детальный анализ и взгляд за горизонт времени, предостеречь будущее поколение от ошибок.

Борис Васильев родился 21 мая 1924 года в Смоленске. Учился в воронежской школе, играл в любительских спектаклях, выпускал вместе со своим другом рукописный журнал. Когда окончил 9-й класс, началась война. Семнадцатилетним юношей, не окончив школу, с первых дней войны ушел на фронт добровольцем и был направлен под Смоленск, где шли ожесточённые бои. Попал в окружение, вышел из него в октябре 1941 года, потом был в лагере для перемещенных лиц, откуда по его личной просьбе был направлен в кавалерийскую, а затем в пулеметную полковую школу. Служил в 8-м гвардейском воздушно-десантном полку 3-й гвардейской воздушно-десантной дивизии. Во время воздушного десанта 16 марта 1943 года попал на минную растяжку и с тяжелой контузией был доставлен в госпиталь.

Печатается с 1954 года. Дебютировал с публикации пьесы о послевоенной армии «Танкисты», которая должна была идти в театре под названием «Офицер», но в 1955 году была запрещена по цензурным соображениям. И только спустя 15 лет на экраны страны вышел фильм «Офицеры», который вошел в «Золотую коллекцию» Российской кинематографии.

Истинный успех пришел к Б. Васильеву после публикации повести «А зори здесь тихие. » (1969), определившей основную тему и тональность творчества писателя. Повесть была инсценирована в 1971 году и экранизирована в 1972. Фильм «А зори здесь тихие» в 1973 году был номинирован на престижную кинематографическую премию «Оскар».

Это пронзительное, трагическое и вместе с тем светлое и чистое произведение о подвиге, который совершает человек, защищая Родину. Такова история пятерых хрупких девушек-зенитчиц, вступивших в смертельное единоборство с фашистскими десантниками вдали от линии фронта и ценой своих жизней остановивших их.

Военная тема звучит в таких произведениях Васильева, как «В списках не значился», «Завтра была война», «Неопалимая купина», «Суд да дело», «Ветеран», «Экспонат №…», «Вам привет от бабы Леры…», в киноповести «Аты-баты, шли солдаты»,

Свои оценки предвоенного времени он обозначил в нескольких книгах, но наиболее жестко они прозвучали именно в повести «Завтра была война». В ней глубоко и трагично представлена ломка характеров и судеб при их неизбежном столкновении со сталинской эпохой — эпохой доносов и арестов, исчезновения людей и разрушения семей, с повсеместным насаждением двойной морали. Тогда ломались не только судьбы и исчезали не только люди — ломалась культура, искоренялись извечные моральные принципы. Уже в наши дни писатель скажет о том времени: «. так было во всех семьях, инерционно стремившихся передать нам нравственность вчерашнего дня, тогда как улица — в самом широком смысле — уже победно несла нравственность дня завтрашнего».

Васильев воспел в романе «В списках не значился» легендарный подвиг защитников Брестской крепости, которую так и не удалось взять фашистам — «Она просто истекла кровью. «. Эта повесть — взволнованное и патетическое повествование о подвиге одного из защитников Брестской крепости. Смерть героя — апофеоз свободы и бессмертия, венок мужественному сыну непокоренной Родины. Это история, возведенная в общественном сознании на уровень легенды.

К войне у Бориса Васильева особое отношение. Его книги и фильмы о войне особенно популярны, может быть, потому, что в пору послевоенной увлеченности «лейтенантской» прозой, он обнаружил, что видит войну совсем другими глазами: «Я вдруг осознал, что это не моя война. Меня притягивают судьбы тех, кто оказался на войне оторванным от своих, лишенным связи, поддержки, медицинской помощи, кто, защищая Родину до последней капли крови, до последнего дыхания, должен был рассчитывать только на собственные силы и решения. Так вот появились «Зори здесь тихие…».

Но и послевоенная действительность дала писателю множество поводов для размышлений. Знаменитая повесть «Не стреляйте в белых лебедей» поднимает сложные нравственные проблемы взаимоотношений человека — общества и природы.

В 1982 году писатель заканчивает автобиографическую повесть «Летят мои кони».

Исканиям российской интеллигенции посвящены романы «Были и небыли», «И был вечер, и было утро», «Утоли мои печали», «Век необычайный»…

Борис Васильев отдал дань исторической проблематике — широко известна серия романов о древней Руси: «Вещий Олег» (1996) , «Князь Ярослав и его сыновья» (1997), «Ольга, королева руссов» (2002) и другие, в которых автор анализирует проблемы «смутного времени», исторического «тупика» и поиска выхода из него.

История русской интеллигенции, переплетенная с историей России, нашла свое художественное воплощение в романе «Были и небыли», повествующем об истории рода Алексеевых (Олексиных), об участии двух прадедов автора в русско-турецкой войне. Избрав жанр семейного романа, наиболее полно отвечающего его замыслам, Васильев отслеживает на примере семьи зарождение русской интеллигенции, пытается определить ее роль и сущность.

Один из последних его романов — «Отрицание отрицания» — вошел в десятку самых покупаемых книг 2005 года. В нем, начиная с революции 1917 года и вплоть до Великой Отечественной войны, показана жизнь мелкопоместных дворян Вересковских: трагическая судьба этой семьи — судьба самой России, «странной страны», «дочери Отрицания жизни»…

Бориса Васильева особенно заботят причины, приведшие Россию к кровавым итогам ХХ века, к обнищанию, к оторванности от мировой цивилизации, к разрушению нравственных устоев. Ведь почти в каждой советской семье были потери — и в гражданскую войну, и в отечественную, и в ту, скрытую гражданскую, которую спровоцировали политические репрессии, да и в десятках «освободительных» войн, в которые ввязывался коммунистический режим СССР в других странах, погибло немало наших сограждан…

Вот суждения писателя о причинах вечного бесправия личности в России: «Западная Европа получила в наследство от Католической церкви Римское право, в котором приоритетом являлись права личности. Древняя Русь, приняв христианство византийского толка, приняла и Византийское право, в котором приоритетом оказались не права личности, а безусловное право деспота, государя, царя — то есть, приоритет власти»

Острый ум и глубочайшая образованность — всё это делает оценки писателем сегодняшних процессов точными и смелыми. Что и нашло свое отражение в его прозе и в публицистике.

Это творчество мужественного и честного мастера, органически не принимающего компромисса между истиной и ложью.

Его произведения опубликованы в переводе на английский, арабский, итальянский, китайский, латышский, литовский, молдавский, немецкий, польский, французский, эстонский, японский и др. языки. Его произведения включены в школьные программы ряда стран. По книгам и сценариям Васильева снято более двадцати кинофильмов в разных странах. Его вклад в дело служения человечеству, актуальность и насущность освещаемых в произведениях проблем имеют огромную общечеловеческую ценность и историческую значимость

О чем бы ни писал Борис Васильев, о чем бы ни говорил, масштаб личности, уровень мышления и таланта придают каждому его слову широкое общечеловеческое звучание, вызывая благодарный отклик в мыслящих людях, глубокое уважение к автору и чувство гордости за возможность причислить себя к его современникам.

Полный текст автореферата диссертации по теме «Проблема характера в прозе Б. Васильева»

?ШИСТЕРСТВО НАРОДНОГО ОБРАЗОВАНИИ РЕСПУБЛИКИ КАЗАХСТАН КАЗАХСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННОЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ АЛЪ-МРШ

На оравах рукописи РУСТШВА Калига Рустенбековна

ПРОЕЯЕИА ХАРАКТЕРА В ПРОЗЕ 5.ВАСЖБЕЗА

Специальность — 10.01.02. — Литература народов СССР советского периода

диссертации на соискание ученой-степени кандидата филологических наук

Работа выполнена в Казахском государственной! университете. Научный -руководитель: кандидат филологических наук, доцент Толмачев Б.Я.

Научный консультант: кандидат филологических шук, доцент Мищенко Б.Х.

доктор филологических наук, профессор Озмитель Е.К.; кандидат филологических наук Ананьева С.З.

Ведущая организация — Талды-Курганский педагогический институт иы.И.Даансугурова. ¦

Защита диссертации состоится » » ^^^-ргфс 1992 г. на заседании специализированного Совета Д 058.01Д37 по присуждению ученой степени доктора.филологических наук при Казахском государственном университете. ¦

Ваш отзывы (в двух экземплярах, заверенные печатью).просим направлять по адресу: г.Алма-Ата, ул.Тимзрязева, 46, КазГУ. С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке КазГУ.

Автореферат разослан ¦У — 1992 г.

Ученый секретарь специализированного Совета, /

доктор филологических наук, Дд

профессор: — УРАЗШ Ф.

ОЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Актуальность теш определена проблематикой современной литературной яизни. Впряду с закономерным стремлением осмыслить творческий опыт, в различные периоды послереволюционной истории, насильственно отторгнутый от общества, в последние .годы заметно повысился интерес и к произведениям, созданным в предшествующие десятилетия. Объясняется это потребностью восстановить литературный процесс не только в его полноте, но и в последовательном развитии, в русле нераздробленной традиции. В литературоведении и критике наблвдаигся при этом поиски той методологии, которая,с большей цельностью соответствовала бы обновившимся критериям анализа, способного отделить истинное от мнимого, подаинное от подаеняого и преходящего.-1-

Литература семидесятых годов, получивших в последние года определение «застойных», подвергается особенно резкой переоценке, выражающейся нередко в крайних мнениях и безапелляционных приговорах. В этой связи следует прокомментировать точку зрения А.Курчаткина, предлагавшего своеобразный аспект анализируемой проблемы: «Прошлая — обманная — литература умерла, и ей уже больше не яить. «Обманная» — вовсе не потому, в первую очередь, что врала читателю. Много было писателей, а значит, и литературы, которая не просто избегала врать, а говорила правду и только

I. К примеру: Бустин Ю. Вам, из другого поколенья. //Октябрь, 1987. — № 8., С.197-202: Буртин Ю. «Реальная кгатика» вчера и сегодня. //Новый шо, 1987. — й 6. — С.222-233: -Виноградов И. Перед лицом неба и зегли. //Литературная учеба, 1983. — й I. -С.73-Э3; Лавлинский И. Ноша. О литературной критике наших дней. //Лктеватушое обозрение, 1989. — й 2. — С.3-15; Латынина А. Колокольный звон — не молитва. К вопсосу о литературных полемиках. //Новый вдр, 1988. — № 8. — С».232-244; Садшсов X. Метаморфозы и парадоксы классового подхода.. //Простор, 1991. -й 1-2. — С.279-285 и др.

правду. «Обманная» — потому.’что.писатели обманывали себя отно-. сительно своей роли и своего места.в обществе.* В ряде публицистических, выступлений подвергается сомнению особая воспитательная, учительская роль литературы. Уничтокаадему пересмотру подвергли «гиперлорализм», болезнь предельного мотального давления на читателя», проповедническую роль-«великой литературы» и.ее наследников В.Ерофеев и А.Агеев в статьях «Поминки по советской литературе (Литературная газета. 4.07.90. — й 2?. — С.8) и «Конспект кризиса» (Литературное обозрение, 1991. — й 3. — С.15-21). Объектом особого внимания при этом стала «деревенская» проза, «деградацию» которой единодушно констатируют оба автора. Соглашаясь с некоторыми объективно значимыми их выводами, следуем отметить, что сделаны они с.позиции во многом заданной «социокультурной» концепции. Уместно в этой связи предлагать взгляд со стороны писателя-эмигранта Н.Корказина, по мнению которого «деревянная» проза. — это’не застойная, а настоящая литература — к тому жз много сделавшая в то трудное время и делающая сейчас для восстановления исторической правды и развития общественного самосознания» (Иностранная литература, 1989. — Л 2. -С.249).

-Дифференцированный подход к литературе предшествующих десятилетий — как к реально «работаицей» в условиях усложнившейся общественной и эстетической действительности силе — предполагает возможность осмыслить ее заново. Таким образом, проблема изучения литературы семидесятых годов, так разноречиво оцениваемой сегодня, не менее важна, чем восстановление утраченных в истории отечественной литературы звеньев. Особенно актуальной представляется при этом мысль М.М.Бахтина, высказанная’им в 1970 году: «Творче-

I. К^чаткин А. В критической пустоте //Советская литература,

окое погптмящте не отказывается от себя, от своего места во времени, от своей структуры и ничего не забывает» (выделено Бахтиным — Новый ?лнр, 1970. — № П. — С.240). Обретение литературой своей полноты выдвигает коглплекс проблем, требующих решения и в связи с литературой недавнего прошюго. С этой точка зрения объясняется выбор темы с ее временными координаторами: проза Б.Васкяьева 70-х годов.

Писательская биография Бориса Львовича Васильева насчитывает более 20 лег, наибольшая результативность в его творчестве наблюдается тленно в семидесятые года. Издание в 1988 году избранной прозы Б.Васильева составило два объемистых-тома, куда многие произведения не вошли. Уге в следущем, 1989 году, издан однотомник.* Не стааает своей активности писатель и в последние годы, когда критика единодушно признает, что «литература молчит», что «растерянности’сейчас больше, чем уверенности», ибо «возникает иная градация ценностей — как в прозе, так и в поазии. «.2 Ыелду тем в 1991 году в различных журналах появилось сразу три произведения Б.Васзльева: роман «Дом, который построил дед» — в «Октябре», повести «Капля за каплей» и «Карнавал» — соответственно в «Шостл» и «Согласии» (Октябрь, 1991. — ^ 7-8; Юность, 1991. — И 4-5; Согласие, 1991. — й 1-2). Сам факт этот в условиях слоевод и запутанной литературной ситуации не исавт не привлечь. внимания. Следует согласиться с выводам И.Дедаова, сделанными критиком в 1977 году в связи с анализом творчества В.Астафьева, но имеющими и обобщавдий смысл: «Новые произведения.. ке только

1. Васильев Боше. Избранное в двух томах. — М.: Худсзественная литература/1988; Его ке. И был вечер, и бало утро. — и.: Созетскии писатель, 1989.

2. Аннинский I. Обоснование ептшизка. /Москва, 1991. -II.-С.188. Эта бесценная конкретность кизни. Беседа с критиком И.Дэдковыгл. //Литературное обозрение, 1991. — й 2. — С.З.

несут что-то самостоятельное ж развивают предыдущее, но часто проливают новый сзет на прелние создания автора, на все их еда-ноа целостное существование, помогая полнее понять этот худозе-стванный и человеческий мир» (Вопросы литературы, 1977. — й 6. -С.43). В процессе решения выдвинутых пройдем возникла необходимость обратиться и к последним публикациям Б.Басильева, в частности к повести «Капля за каплей». Основанием для сопоставления последней с повестью «Летят мои кони» послуяило жанровое единство образа автора в обоих произведениях и в то та время несовпаде ние нравственного отношения автора, от чьего именн ведется повествование, к ваанейшы событиям истории. Это позволяет поставит! в работе «проблему автора и творческого пути писателя».

Объект исследования — повести Б.Васильева 70-х гг. — включает, такаа образом, и некоторые произведения, выходящие за pais этого периода. Первая повесть Б.Васияьэва «А зори здесь тихие. (1969) занлтет особое место в творческой судьбе писателя, во многом предопределив его дальнейший путь в литературе. События Великой Отечественной войны стали главной темой в целом ряде прс извэдэнай писателя: «В списках не значился» (1975), «Встречный бой* (1979), «Нэопалшгая кулика» (1936). Зга тема включила в свои проблематику еэ только судьбу человека на войне, но и пере-жпбеэго войну фронтовика, и тот рубак в еизни героев, который могло считать пароходом от шра к война: «Пятница» (1970), «Старая Олкшея» (1975), «Веторая» (I97S), «Суд, да дело» (1983), «Завтра бала война. » (1984). Повзсть «Летят мои кони» с подза-головном «о своем врашни» привлекла вникание как образец «азто| скок» прозы своей баографпчкостыо» К току аз написана она, хотя и позжа опубликована, в 1980 году, т.о. завершает семидесятые,

представляя своеобразный их итог. В 70-е годы слогилась творческая концепция Б.Васильева, определившаяся не только в пронавэ-

дениях о войне, но п в более разнообразном тематическом спектра: «Иванов катер» (1970), «Се-ай последний день» (1979), «Не стрэ-яяйте в белых лебедей» (1973), «Бали и небыли» (1977-1979), «Вы чьё, старичьё?» (1980). Тема диссертации ограничена гакром порвет. который, как подтверждает анализ, стал для писателя наиболее органзчнгм в 70-е г.одн.

Пель исслвяовавдя — анализ повестей Б.Васильева в аспекте характера — в определенной керэ обусловлена интересами критики 70-х годов. Изучение ее катериалов позволяет согласиться с взводом Ю.Буртлва, еяеланша совсем недавно: «Если говорить собственно о критике. то она научилась облекать свое недовольство художественной правдой и остротой кнели писателя в разного рода косвенные, трудноузназаеглне форт, в той числе и в форлу как бз часто худсгестненннх ирз2еязийя.^ В 70-е года з «разного рода косвенных трудпоузнгваеггых форах» шрагзлись претензии критика по преглуцестзу к характерам героев. При этегл объективная зпачз-иость прзззЕЭДзшй, неоднозначность эстетических уетреяяэвпа гх авторов, как прагило, нэ принимались в расчет. Пргкоашгайио социологической моеяо считать трактозку повести В.Распутина «Живи и помни» в сопоставлении с героем рассказа «Шнбалкозо сеия» М.Шолохова: «Красноармеец М.Шолохова как езп личности выше Настённ: еще на зара Советской власти его миропонимание сооггсзтствовало

социалистическому гуманизму . Комментпруешге в—сватье Ю. Бурмина «упреки В.Распутину Еа повесть «Прощание с Матерой» образна

1. Буртнн Ю. «Реальная кштикам вчера и сегодня. — С. 230.

2. Шестой съезд писателей СССР. Стенографический отчет. М.: Советский писатель. — 1978. — С.157.

критикой к характеру старухи Дарьи и вызваны сомнениями в его жизненном правдоподобии, еще более — в социальной значимости (Вопросы литературы, 1977. — Л 2. — С.3-81). Отмеченная закономерность проявилась и в отношении критики к произведениям В.Астафьева, В.Белова, Ч.Айтматова, в частности в оцзнке характера Едыгея в романе «И дольше века длится день. » Повести Б.Васильева не стали исключением из слокившейся практики, что нашло отражение в дискуссии о повести «Не стреляйте в белах лебедей». Полярность мнений в ее восприятии сосредоточилась на характере Егора Полушкина (Литературное обозрение, 1973. — ? II—12; Новый мир, 1974. — № 2).

Примеров, подтверждающих специфическую направленность критики на характер героя, достаточно для выводов о проблемности именно зтого аспекта анализа в 70-е годы. В этой связи вагно прояснить его правомочность и действенность в соответствии с авторски;, замыслом и его претворением в произведении. Однако главным критерием в трактовке темы диссертации явилась объективно-реальная значимость категории характера в произведении как важнейшего компонента, связывающего различные художественные уровни в единое целое. Обоснование характера как художественной категории, его типологии стало предметом исследования в трудах ведуда теоретиков классического и современного литературоведения. Для решения

конкратннх задач диссертации, наибольший интерес представляет ра-

боты, иссяедушцие характер в конкретных произведениях.

Конкретные задачи анализа находятся в прямой связи с целью исследования. Их мояно конкретизировать следующим образом:

I. Бахтин ;\!.М. Проблемы поэигот Достоевского. — М.: Совлшсатель, 1963; Кожинов В,Е. Голос автора и голоса персонажей //Ттоалет художественной еорш социалистического пеалгзма. — Зй.: наука, 1971, т.2; Гинзбург П.Я. О психологической прозе. — I.: Худ. лит., 1977; Белая Г.-Художественный шр современной прозы. -М.: Наука, 1983; Ее ss: Лите сатура в зеркале критики. — IL: Сов.писатель, 1986: Лихачев Д. Строение шра. — Вопросы лнте-ратурыГТЖ: — 1 3 и другие.

— определить творческую концепцию Б.Васильева, его нравственное отношение к важнейшим проблемам истории и современной яизни;

— проанализировать образ автора в произведениях 70-х годов в сопоставлении с изменением писательского мировоззрения;

— выявить связи образов автора и героя и способы внрааения этих-связей в прозе Б.Васильева 70-х годов;

— обобщить значение творчества писателя в контексте литературы 70-х годов и современной общественно-литературной лизни.

Новизна предпринятого в диссертации исследования подтверждается отсутствием диссертационных работ и монографий о творчестве Б.Васильева, в избранном аспекте в частности. Задача изучения творчества писателей прошедших десятилетий в контексте проблематики современной общественно-литературной швеи липь обозначена, но не стала объектом специального анализа.

Методика анализа основана на понимании текста произведения «как высказывания». Объясняя смысл предлагаемого понятия, М.М.Бахтин заостряет внимание на двух моментах, «определящих, текст как высказывание: его замысле («интенция») и осуществлении этого замысла». Принципы анализа в диссертации основаны на выявлении соответствия внешнего звучания замысла и его реального значения, такой анализ ыохно, сознавая неполноту и условность определения, назвать сравнительно-сопоставительным. Более всего оправдывает себя такой угол зрения на тех страницах диссертации, где проводится сопоставительный анализ в контексте конкретной литературной ситуации либо творческого мировоззрения писателя с

I. Бахтин М.М. Проблемы текста. Опыт Философского анализа. //Вопросы литературы, 1976. — й 10. — С.124.

ориентацией на эвсавдяв. По мысли М.М.Бахтина, «текст является первичной данностью. гуманитарно-филологического мышления».1 Автор диссертации цитирует высказывания ученого по журнальным из публикациям, чтобы подчеркнуть, что многие его работы по важнейшим методологическим проблемам литературоведения впервые вышли в печати в семидесятые годы: «Сильнее пользоваться возможностями» (1970), «Время и пространство в романе» (1974), «К методологии литературоведения» (1975), «Автор и герой в эстетической деятель ности» (1978). Перечисленные труды проявляют особую актуальность в условиях литературно-критической ситуации последних лет. Так, новый, глубоко значимый смысл открывается в высказывании

ученого: «Иде нет текста, там нет и объекта для исследования». Основные предпосылки исследовательской системы М.И.Бахтина не исключают их современной коррекции. К примеру, отсутствие текста как высказывания представляется достаточно правомерной «действительностью» , требующей в наша дни специального внимали. Однако именно анализ текста в сопоставлении замысла и его реализации вы ранает методику исследования в данной диссертации.

. Методологической основой диссертации послужили труды М.Бахтина, Да.Лихачева, Л.Гинзбург, Г.Белой и других ведущих литературоведов и критиков. Центром внимания стали проблемы худонест-венного мира произведения и типологии характера, средств связи и способов выражения образов автора и героя.

Структура диссертации обусловлена.избранным аспектом исследования и главными его задачами. Она состоит из введения, двух глав, заключения и библиографии. Основной об:ьем диссертации дополнен прилояением.

1. Бахтин М.М. Проблемы текста. Опыт Философского анализа. //Во-поосы литературы, 1976. — В 10. — С.123.

ОСНОВНОЕ СОДЕРКАНИЕ ДИССЕРТАЦИЙ

Зо введении обосновывается выбор теш и аспектов ее решения, определяются цель и главные задачи исследования, его методология и методика анализа, делаются выводы о его научной новизне.

История изучения проблемы анализируется во введении в процессе сопоставления различных точек зрения, разноречивых оценок, ‘появившихся в литературоведческих статьях в последние Года. Их дифференцированное осмысление приводит к обобщающим выводам, в главном своем содержании совпадающим с выводами Ю.Буртина, сделанными критиком в связи с анализом повести В.Распутина «Пожар» (Новый шр, 1987. — 15 6. — С.230-238). Нельзя не согласиться с.мнением И.Виноградова, считавшего, что анализ этот «с предельной убедительностью показывает, как беспомощно и плохо, а вернее — и вообще не сумели воспользоваться наш критики теми возможностями, которые предоставлял им худокественный мир этого предельно острого и страстного произведения — повести, действительно открывающей простор для зесша масштабных и глубоких социальному йгпшстпческих размышления о нынешнем состоянии нашего общества «(Литературная учеба, 1988. — В I. — С.80). Однако эти вызодн нэ могу? быть универсально применяемы к творчеству кагдого писателя. Лишь анализ, подобно предпринятому Ю.Вур-тиным, причем двухсторонний, художественных произведений и критики, может прояснить литературную атмосферу предыдущих десятилетий. Об активности критики з осмыслении творчества Б.Васильева в 70-е годы мояно судить по одному нонкреткому

поводу: реакции на повесть «Не стреляйте в белых лебедей». «Роман Бориса Васильева «Не стреляйте в белых лебедей» принадоеаит к числу немногих произведений 1973 года, которые просшт по всем критическим инстая-

пиям. Сразу га при появлении в печати о нем был написан добрый десяток рецензий, затем роман этот фигурировал в солидных «проблемных» статьях,и, наконец, вокруг него развернулась дискуссия на страницах «Литературного обозрения». Судьба, прямо скаввм, завидная, если учесть, что на подавляющее большинство современной литературы критика откликается одной-двумя рецензиями, а многие романы и повести вообще остаются вне ее поля зрения».» Это свидетельство представляет в рамках решаемой в диссертации темы принципиальный интерес своим фактологическим смыслом. Для содержания же большинства статей о творчестве Б.Васильева характерны заведомо поощрительные интонации, исключающие возможность объективного анализа, как, к примеру, в статье «Вслед за дебютом» Н.Кузина: «Сам факт пристального внимания к повести, безусловно, говорил о талантливости дебютанта. И самое примечательное в отзывах: все писавшие о «Зорях» отмечали несомненную авторскую удачу. Это было признание. Признание сразу крепкое, убедительное. И справедливое, добавим мы» (Урал, 197Г. — & 4. — С.163).

В этой связи весомыми представляются мысли Юрия Селезнева о критике как мировоззрении в статье под характерным названием «Ответственность». Размышляя о «природе критического слова», об «обосновании выдвигаемых ценностей», Ю.Селезнев приходит к заключению о Фотядъяой правоте как частом явлении критики 70-х годов: «. эта сиюминутная правота продиктована не заботой о выявлении истинного соотношения ценностей, не чувством и сознанием ответственности литератора за свое дело, но сугубо прагматическим соображением заведомый результат предопределил и

I. Шапошников В. Хори и Калиничы XX века. //Сибиоские огни, 1975. — » 2. — 01164. .

тературяой аззна слокилась тленно в 70-е годы, на сникая своей активности и в последнее время. Подтворздзние этому — публикация сборников статей и выступлений Ч.Айткагова, ?.Астафьева, В.Рас-

¦ путина, Ю.Бондарева, С.Залыгина и других. Наличие этих материалов позволяет анализировать позицию Б. Васильева в контексте современной ему литературной среды. Учитывая предельную насыщенность общественной ситуации, ее неоднозначность в наши дни, авто? диссертации посчитала необходимым обратиться прекда всего к последним выступлениям Б.Васильева, в которых его нравственное отношение к событиям недавней истории и современной яиэни должно проявиться с предельной остротой.

Две обширные статьи в «Известиях»: «Люби Россию в непогоду» (1989, № 17-19), «И все ке я верю: Россия привержена добру» (1990, & 165-167), интервью и диалоги, появившиеся в последние года в различных изданиях, в частности в «Литературной газете» (1990, & 22) — серьезная заявка на активное выражение собственной позиции. Следует отметить,.что»и в минувшие два десятилетия Б.Васильев достаточно часто, особенно в семидесятые, выступал на страницах печати и публично. На заданный в личной беседе вопрос о том, какая из опубликованных статей наиболее полно и верно выражает его мысли, писатель с некоторыми оговорками назвал статьи «И все аа я вар®. «, в которой, по его словам, сделана попытка «в историческом плане исследовать нравственные устои нашего общества» (с.10-11 приложения). В главе предпринят в первую очередь анализ этой статьи, которую, с учетом сделанных редакцией сокращений, мсано считать своего ро&а программной. Про-

I. К примеру: Айтматов Ч. Статьи, выступления, диалоги, интео-выз. М»: АПН, 1988; Астайьев В. Всему свой час. М.: Молодая гваодия, 1985; Распутин В. Что в слове, что за словом. Иркутск, 1987 и др.

блематика ее достаточно разноречива, оставляет впечатление вто-рнчности. Так, краткий экскурс в историю гражданской войш л коллективизации после целого ряда документально-публицистических и худогествегоых произведений на эту тему («Окаянные дни» И.Бунина, письма В.Г.Королекко А.Луначарскому, воспоминания И.Твардовского, повести ?.Платонова и мноззство других) воспринимаются схематичной и бледной копией рядом с оригиналом. Результата? запоздалого реагирования воспринимается и рисуемые автором статьи картины -бытового беспредела: в «Печалшом детективе» В.Астафьева, в фильме «Так кить нельзя» С.Гозорухнна эта тема, как представляется, и поставлена более остро и разработана более аяалитично. Содержание статьи э целом, как и главный ее тезис: «. духовная мощь России погибла», вызывает ссмнэшгз в последовательности я искренности ее автора. Это чувство ецэ более усиливается при сравнении последних вастуцлзний писатоля с его позицией в 70-е года. Противоречивость относекия писателя к однпм и тем га гцз-ненким ситугдгяа и историческим фактам прослеживается на легко обозримом отрезке времена. Так, соззразнно носоЕкасггиз касгз согодляглегр Б.Васкхьзва об изначайнтой безнравственности гражданской войны и пламенная речь з 1976 году на У1 съезде писателей, более уместная з устах комсомольского активиста, евеэлл шзстидесятндвухлетнего автора не одной книги (Шзстой съезд писателей СССР. Стенографический отчет, с. 35). Праге роз непоследовательности, противоречивости, балео того, резкого пересмотра преяних позиций (характерно: «да, я все пересмотрел»— с.13 приложения) достаточно для вывода об отсутствия цельности в провоз-зрении писателя. Внимательное изучение выступлений писателя и в последние годы наводит на мысль о зависимости мнений писателя от

официальной точка зрения. Еще в 1987 году его высказывания о гражданской войне, об отце, участвовавшем в ней красным команди-рсм, покрыты-налетом романтического восприятия, от чего не осталось н следа в 1990-1991 гг. («Стать личностью» — Советская Литва. 3.01.87. — С.2). Характерно, что в одном из своих выступлений Б.Васшгьев подчеркнул обусловленность писательского мировоззрения «ближайшим социальным окружением» («Прозрение» — Наука и религия, 1988. — $ 4. — С.49), в личной беседе противоречия в своих социально-исторических пристрастиям объяснил спецификой времэнл: «Все рассматривается в историческом процессе, во времени. Сейчас я воспринимаю революцазз иначе. » (с.12 приложения). Представляют интерес в этой связи выводы, сделанные З.Камяновым в связи с проблемой в целом: «Когда человек осмыслен как наследник опыта поколений, собиратель времен и пространств, ому заведомо не подойдут ей титул «продукта» зпохн, ни колпак государственной идеологии. Собственно «продуктом» он вцдится как раз из-под колпака» (Октябрь, 1990. — й II. — С.165). Осмысление личности, наследующей опыт поколений, предполагает ведущую роль культурной традиции, национального духовного опыта. Анализ публицистических выступлений Б.Васильева не дает достаточно убедительных доказательств продуманной, ясной позиции по этому важнейшему дая писателя вопросу. До недавнего времени понятия «нравственность», «мораль», «идеал» в его выступлениях спокойно упивались с определением «коммунистический». В выступлениях писателя прослеживается достаточно поверхностное и одновременно недоверчивое, пренебрежительное отношение — к идее национального возр’Ькдензя. Как подтверждает сопоставительный анализ, гражданская и нравственная позиция Б.Васильева на выдероваат сравнения с цельной, взвешенной концепцией таких писателей, как Ч.Айтматов и В.Астафьев, З.Рас-

путан и О.Чзладзе. В частности, отношение порзчнелвяных писателей к вечным нравственным законам, общечеловеческим и национальным истинам, духоекой вере и нигилизму безверия, народной градации и «массовой» культура. и э целом не противоречат друг другу, и э частности для заздзго из них эти величина ие нанзэт веса и качества на протзвоподознне. Как наиболее выразительный пример обоснованного и страстного отнесения писателя к идее национального возрождения мозно выделить статью О.Чиладзе «Рада гизви» . (Говоря откровенно. Заметки писателей о мехнашоналъньк отноганиях. 5.1., 1969. — С.202-210).

Однако заявленная программа писателя не всегда совпадает с вошгозензек ее э произведении. Нравственный смысл и духовнеэ за-полеэепэ идеи глубже проявляет себя з зудсаествензсм щре писателя, при зтс?.1 сохраняют значимость отнопкнпя худс-ествекногс тара с тгмз язленлят.е истоггтчэски конкретной зззки, которыет он обусловлен и Ен:г?ак к бытию. С этгх позицлй предпринят з глзвэ анализ повести Б.Васплнзна «Летя? моя кски» в сопоетааленаг с повестью В.Астафьева «Зрячий посох».^ Основанием для подобного сопоставления посяугзхд замысел обои:-: авторов рассказать о кспкрзтгпс: лгпгг л времени. Еакровый масштаб повестей резко неоднозначен, что проявилось а в объеме их (у Б.Васетьева — 65, у В.Астафьева -450 страниц), еще более в аналитической нагрузке повествования. В «Зрячем посохе» активно проявляется публицистзчесглй уровэнь повествования, используется документальный материал. Поевсть ?.Васильева ближе по своим заяровш качествам к лирической прозе, хотя и подзаголовок ее «повесть о своем времени» и содэрганпэ эпиграфа (личнкв анкетные данныэ) предполагают заявку на донумэя-

I. Васильев Боше. ИзбтанЕсе з 2 томах, т.2, с.4-69; Астатьез Зиктоо. К сага. Зиплй посох. Кома coscr.ce ! кнгенеэ издательство, 1980. В дальнейшем в тексте автотефвшга будут указана страница этих изданий.

талыюсть. Однако и «Летят мои кони. » и «Зрячий посох» могут быть отнесены к «авторской» прозе со всеш учитываемыми при этом оговорками (теретн принадпекит Н.Ивановой — Вопросы литературы, 1983. -ИЗ.» С.179-214). 3 центре пх — личность автора — писателе, его голос звучит непосредственно, прямо выракая свое отношение к еизнэяным событиям и ситуациям. При всей неоднозначности кизнеяного опнта и писательских судеб Б.Васильева и В.Астафьава, они принадлежит к одному историческое поколению участников войны одного 1924 года рождения. И потому неизбежно, порой и непроизвольно в фокусе вникания оказываются одни и те ге события, лица, проблемы. Тем более вероятно, что произведения писались почти одновременно. Год окончания «Зрячего посоха» стал годом публикации повести «Летят глои кони. » (1982). Сравнительный анализ фиксирует резкое несовпадение художественных целей двух авторов. Это выражается на различных уровнях текста, начиная с названия произведений. У Б.Васильева название «Летят мои кони. » лишено сцасловой нагрузки, сгязано с повзствозанпел лишь формально. Словосочетание «зргчий посох» получает в повести подтекстозый, философский скисл («древние называли память «зрячпм посохом» -с.412>, выражая цельное азторское мировосприятие.

Особенно наглядно проявляется различие решанцих координат в эстетической системе ценностей у Б.Васильева и В.Астафьева в их отношении к литературе и роли писателя в современном мире. Заварная повесть, Б.Васильев в присущем всему повествованию приподнято-возвышенном тоне восклицает: «А еще.где представляется, что писатель — Творец. У него огромная, божественная власть в кирах, сотканных ш из собственной бессонницы, и значит, он должен быть справедлив, как высший судня» (с.68). Мысль В.Астафьева: «Быть пророком и даже проповедником всегда трудно, однако без

попыток ц потуг на это литературе существовать нввозмагио» (с.433) — лишь на первый взгляд, воспринимается в сходном ключе. Ему свойствен аналитический» неоднозначный подход к проблеме, а потому не противоречат сказанному другой ее аспект: «. само влияние литература и искусства на человеческое общество у нас, как и во всем мира, преувеличено, более того, оно, это влияние, носит порой совсем не та Форш, какитяи хотелось бы нам их видеть и иметь. » (с.258). Характерно, что Б.Еасяльэв судит о литературе вообще, избегая высказываний, конкретззлруацих проблему. Он пишет о литература и в прямом и в пераносшп смысла прописными букваш: «Кажется, я так и остался стаять на коленях перед ЛИТЕРАТУРОЙ» (с. 21). Сеол собствэннна произведения -прп это:л оценивает писатель весы® высокими определениями! «. они больше сюзэта, ширэ только рассказанных событий., а это как раз и есть мое постижение литературы» (с.61). Избегая самооценок, В.Астафьев предпочтительно анализирует конкретную литературную среду, конкретную общественную ситуации «Правда, мутные времена мутят и самые вечные истины, толкуют их Екразь н вкось, смешивая черное с белым, и достигается таюа образом какая-то мутная, скорее химическая, но не нравственная истина. . двурушничество искусства, его зависимость достзшш небывалых размеров, неслыханной развязности и наглого самодовольства» (с.268, 434). В отличие от сопровождаемой неточностями и язныкя противоречиями. образной избыточности повествования Б.Васильева речь автор! «Зрячего посоха» логична, ее строгая и естественная интонация придает бытийным понятиям земной смысл. Еще более, чем на отношении к литературе и ролл писателя в обществе, этот вывод основывается на оценка обоими авторами истории. Не истории вообще как философской категории, а конкретной отечественной лсторзя

кинувших десятилетий. В повествовании В.Астафьева нашли место прдаодушные, недвусмысленные высказывания на эту тему: «Горек мой вывод, горек тем более, что на моих глазах лучшая часть нашего общества разрушилась, погибла в голоде, войне, преобразованиях е непосильном труде. » (с.434). Исторические ретроспекции Б.Васильева представляются достаточно схематичными, лишенными необходимых смысловых акцентов. При внешнем стремлении к объективности оценок автор повести «Летят мол кони. » «вырос в климате праздника», не замечая трагических противоречий истории, «в ощущении победного торжества» (с.31). В связи с этим возникает вопрос о нравственном «климате» или, по выражению Г.Белой, «нравственном мире» произведений Б.Васильева, что обязывает распирать объект анализа, в первую очередь вклкяив в него повесть «Капля за каплей», опубликованную, гак-подчеркивалось внпе, в 1991 году.1

Соответственно углубляется и аспект анализа, проецируясь с образа автора на систему образов — характеров в целом.

Глава втотая — «Автор» и «герой» в прозе Б.Л.Васильева.

Анализ системы нравственных ценностей, выявлящях эстетическую авгоконцепщю Б.Васильева и В.Астафьева, обусловлен жанровой спецификой прозы, в которой «организующим центром становится личность автора, самопознание писателя». Комментируя этот вывод,

H.Иванова уточняет: «Личность писателя в такой прозе наиболее открыто обнаружитет себя и проходит проверку на нравственный автоштат, ибо зто не только исследование, но и самоисследова-ние».^ Уточнение представляется существенным, ¦ и, думается, пред-

I. Юность, 1991, & 4-5. В дальнейшем в процессе анализа будут указаны номер журнала и страница.

2- Ишятаа. Е. Вольное дыхание, с.203.

принятый в первой главе анализ повестей «Летят мои кони. » и

«Зрячий посох» в определенной степени подтверждает его значимость. Своеобразной»проверкой на нравственный авторитет» позиции В.Астафьева стала публикация его повести, пролежавшей в столе писателя более пяти лет, в 1988 году. Характерно, что в период крутых социальных переломов, в условиях слоеной и противоречивой литературной гизни, публикация повести не прошла не замеченной. Среди других следует отметить две статьи; упоминавшуюся выше по другому поводу «Ноша» Л.Лазлинского и «Четыре октавы бытия» Арк. Эльяшевича.»1 Анализируя произведение в единстве замысла и его художественного претворения, оба критика приходят к заключению об актуальной.современности его содержания, о цельной авторской концепции, объединяющей многочисленные ее темы и образы. Повесть «Летят кои кони. » 5.Васильева, как убездает сравнительный ана—лиз, воспринимается более как беллетрпзованный комментарий к личной судьое писателя. Социальные обобщения автора лишены объективной глубины, их поверхностность, отсутствие в них стерзневого корня особенно остро проявились в наши дни. Однако, в условиях утвердившегося в последние годы плюрализма мнений,нелегко избегнуть упреков в субъективности подобных выводов. Тем более продуктивным можат стать сравнительный анализ двух произведений, авторство которых принадлезит Б.Васильеву. В свое время литературоведческий анализ в этом направлении был проведан в отмеченной выше статье В.Казшновым. .Материалом послужили два повести Ю. Трифонова с промежутком написания в 25 лет, основанием — наличие в них одинаковой жизненной ситуации и обшзй системы образов, методадогя-

I. Эяьяшевич Атя. Четыре октавы бытия. Октябсш, 1990. — й 4. -С.193-202.

ческими предпосылками — принципы исследования в целом ряде работ М.М.Бахтина проблемы .автора и героя в художественном произведении. Б предпринятом сравнении повестей «Летят мои кони. » и «Капля за каплей» играет роль прежде всего система образов, проецируемая центральным образом автора, его общей этической позицией. Однозначны к некоторые жизненные ситуации, в художественном решении которых наблюдаются в контексте двух повестей очевидные противоречия. Событийная канва сюкета новой повести констру- ‘ ируется на впечатлениях детства автора-героя, так ке, как и на многих страницах повести «Летят мои кош. «. Основное место действия — Смоленск, улицы и дворы детства и ранней шости повествователя. В системе образов особо значимы в обеих повестях образы отца и матери, претворяемые в реальных гизненинх ситуациях и в ретроспекциях памяти ‘автора. Однозначна ж формальная структура произведений. Основному повествованию предшествует своего рода пролог, завершает его эпилог, в которых звучит «голос» автора из настоящего, т.е. времени создания произведения. В обоих случаях последняя Фраза рассчитана на продолжение мысли, незавершенность повествования, что графически выражено многоточием. Содержание пролога и эпилога делает возможным перенесение «я» автора-рассказчика на «я» автора-писателя, в голосе повествователя явственно различим голос писателя.

Разночтение в нравственной трактовке сходных жизненных ситуаций и конкретных образов выявляется в названиях, определяющих различие художественных целей. Смысл прямо противоположен, при этом название последней повести явно рассчитано на философское восприятие и стало не формальным, как «Летят мои кони. «, а значимым, по замыслу автора, рефреном повествования (й 4, с.6; В 5,

с.37» 42). Настойчиво образ кашш связывается в повествовании с образом времени, местами з достаточно прямолинейно: «. мое время капля за каплей истекает из меня. Капля за каплей» (й 5, с.40). Иногда этот образ помогает автору связывать реально происходящие события с прошлым, в целом же название предопределило концепции художественного времена в произведении. В отличие от фрагментарности повествования в повести 1980 года, охватывающего всю .тазнь автора к моменту написания, в «Капле за каплей» основное действие сконцентрировано на нескольких годах жизни героя. К концу повествования, как сообщает, его автор, герою «целых шестнадцать лет» (й 5, с.45). Биография этих нескольких’лет рассказчика, «выпавшего из гнезда в мае тридцать седьмого. » <& 4, с.9) со всеми последствия-.® этого, явно вымышленна и не совпадает с биографией росшего "счастливчиком" рассказчика в повести "Летят мои кони. ". 3 "Капле за каплей" - два центральных образа: автора-повествователя, в котором ощутимо проявляется сам писатель, и героя-рассказчика, действующего в общей системе персонажей. Однако,, по объективно значимой мысли М.М.Бахтина, все "герои измеряются и определяются своим отношением к автору-человеку (как особому предмету изображения). ".* Речь, таким образом, монвт идти об "авторе, частично изображенном, показанном, входящем в произведение как часть его" в отношениях с "чистым автором" (вы-

делено Бахтины. ), т.е. писателем.

В повести «Капля за каплей» главное внимание героя обращено к образу материт, з отличие от повести «Летят мои кони. «, где центром памяти был отец, красный командир, участник гражданской войны. Его образ вызывал у автора реальные слезы, заставлявшие

1. Бахтин и.М. Посбдема текста, с.130.

2. Там на, с. 1301

тема образоэ-характэров выявляет очевидную задгнность авторской идеи, в тексте повести художественно не мотивирована. Анализ приводит к выводу, что образ рассказчика вписан в эту систему «волевым» приемом автора, чей «голос» связывает повествование в многочисленных отступлениях от основной темы. Чаще всего герои вырезают себя достаточно прямолинейно, в частности вьш лпявдая роль «персонажа-идеолога», чьи мысли оказываются в одной плоскости с авторскими, дочь отставного полковника Елена Алексеевна. Ее рас-суадвния, обращенные к герою («Русская культура достигла великих высот, чтобы постичь её,тебе тоае надо стремиться вверх. Как алышнзсту. » — й 5, с.41) почта повторяют тезисы статей и выступлений самого писателя. Нередко авторская концепция нравст-веняо-зтическдх ценностей получает надуманное композиционно-смысловое решение. Так, та.-е героиня вскоре после, надругательства над ней бойца спецохракы произносит неуместно высокие слова о России, воспринимаемые в этой ситуации крайне сомнительно: «Из нас вадаэливают Россию. Ту Россию, о которой я рассказывала тебе. Россия писала стихи. Прекрасные, удивительные стихи.-А ее швырнули, в грчзь и топчут сапогами. Выдавливают её из нас. Капля за каплей» (й 5, с.42).

Примеры немотивированности аазненныг ситуаций, неубедительности характеров, надуманности высказываний героев повествования -доказательство и следствие неорганичности авторской художественной концепции. Автор-писатель Б.Васильев «не вписывается» в новую систему нравственно-эстетических ценностей. Наглядно убеадгет в этом сопоставление его мыслей с мыслями его героев. В частности, не представляется возможным совместить трезнваззя его героя: «Мы давно узв на яизем, мы почти круглые сутки заготавливаем столбы, словно намереваемся огородзть всю страну» ($ 5, с.41) —

с недавними воспоминаниями писателя о «действительно трудовом энтузиазме», когда «леди ощущали себя счастливыми, чувствовалось братство в стране» (Прозрение, с.50). Предлагаемый писателем «плюрализм» — «было и то и другое» не приемлем в концепции цельного мировоззрения, наводит на мысль о конъюнктуре. В произведении нечеткость и скороспелость авторских выводов оборачивается сыростью и художественной необоснованностью характеров, отсутствием в них «цемента» нравственности в шрокш понимании этого понятия. С этих позиций предпринят в главе и анализ повестей Б.Васильева 70-х годов. Характеры претворяются в них в соответствии с философской и художественной трактовкой времени, выражаемой в сшетно-композиционных связях. Чаще всего связь прошлого с настоящим осуществляется в произведениях посредством эпилога (т.1, с.123-132; с.340-342; 441-442). Повествования со свободно взаимодействующими временными планами, как, к примеру, в произведениях Ю.Бондарева или В.Астафьева, Б.Васильев избегает. Временные ретроспекции присутствуют лишь в воспоминаниях героев. Характер героя реализуется в ограниченном времени и конкретной ситуации, конфликт в повестях о войне обусловлен объективными, не зависящими от героя обстоятельствами, лишен внутреннего развития. Основное внимание уделено поэтому анализу тех произведений, з которых характер героя претерпевает нравственные изменения, что позволяет судить и о художественном поиске самого писателя.

Представляется, что вывод, сделанный в 1973 году К.Дедковым в связи с анализом повести «Не стреляйте в белых лебедей», сочиненной, по его шению, «из садах благородных побуждений, но без должного .уважения к реальной сложности современной нашей жизни» (Литературное обозрение, 1973, ? II, с.47), может стать опреде-

ляпцим в современном осмыслении творчества Б.Л.Васильева.

В заключении обобщены вызоды анализа, предпринятого в обеих главах. Решение задач, выдвинутых в диссертации, осложнилось отсутствием четкой методики исследований подобного характера. Помимо названных в автореферате работ теоретического и методологического характеров существенную помощь оказали автору диссертации исследования ученых Республики Казахстан, в частности ре-шавдие проблемы на уровне сопоставительного анализа. Среди них труды Ахметова З.А. «Лермонтов и Абай», Канишвва Т.К. «Поступь», Нургалиеза Р.Я. «Древо обновления», Еердабаева Р. «От легенды к роману» и другие.*

В одной из своих статей В.Камянов сравнивает нашу культуру а контексте последних лет с деревом: «Ее изрядно прореженная крона меняет вид. Густеет. Некогда сорванная политическими ветрами и поветриями листва по-молодому зазеленела в этой кроне. Дане многие обломанные ветви озяли, заново привились к стволу. А на стволе псушо засохших сучьев, озелененных, однако, заботливой рукой критиков-декораторов» (Октябрь, 1990, ia 2, с.174).

Проза Б.Васильева 70-х годов — факт недавней литературной истории. Анализ в избранном аспекте позволяет определять значимость творчества писателя в контексте современной литературной зизни.

Приложение заключает в себе содержание лачн.чх бесед автора диссертации с Б.Васзльевым в I990-I99I годах, под которым писатель, по его собственному признанию, «подписался без колебаний»

I. Агатов З.А. Лешонтов з Абай. — А-Ата: ззд-во АЗ’КазССР, 1954; Какпшев Т.К. Поступь: Статьи, исследования, поотсетн. -А-Ата: Жазушы, 1983; Нупгалзез Р.Н. Дпзво обновления: Тсадз-ште и современный литеоатуоный псоцесс. — А-Ата: Еазушн^ I9S9. — обь е.; ьетщбаез Р. От легенды к роману: Статьи и исследования. — А-Ата: Жазушн, 1976.

По теме диссертации опубликованы следующие работы: —

1. Жанровое своеобразие повести Б.Васильева «А зори здесь тихие. » — Тезисы конференции молодых ученых, Каз1У, 1988 г.

2. Проблема героического характера в современной советской повести (на материале произведений Б.Васильева). — Тезисы конференции молодых ученых, КазГУ, 1989 г.

3. Проблема характера в современной советской повести о войне. — Тезисы докладов региональной научной конференции. Грозный, 1989 г.

4. Творческая позиция Б.Васильева в контексте публицистики современных писателей. — А-Ата, 1990 г.

admin