Пастух коней как называется

Последняя бука буква «к»

Ответ на вопрос «Пастух лошадей «, 8 букв:
табунщик

Альтернативные вопросы в кроссвордах для слова табунщик

Пастух при лошадях

Рабочий коневод, пасущий табун

Пастух, специализирующийся на выпасе лошадей

Определение слова табунщик в словарях

Примеры употребления слова табунщик в литературе.

Темучина сыну Джучи что-то лишнее, от себя,- ничем другим нельзя было объяснить срочный вызов, что привез не ханский гонец и даже не воин охраны, а главный табунщик, старый монгол с воспаленными, часто мигающими веками, из-под которых все время текли мутные слезы.

Юный Флавиан, сын Аквилы и мой оруженосец, был погружен в спор с одним из табунщиков.

Внезапно поднявшись на дыбы, он сделал отчаянный прыжок в сторону, стараясь вырвать аркан из железной руки табунщика, но петля еще сильнее стала душить шею.

Дорога дальняя и тяжелая — кони уставали, и Мосолов менял коней у башкиров за негодную мелочь, а то просто арканил скакунов в табунах, башкирским табунщикам бил лица в кровь и грозил: — Я человек царский, мне все можно.

Наутро пришли в коридор моего денника генерал, конюший, конюха и табунщики, и начался страшный крик.

Источник: библиотека Максима Мошкова

Всего найдено: 1, по маске 8 букв

табунщик

пастух, специализирующийся на выпасе лошадей

В конце июля, как сенокос кончился, я смог немного отдохнуть. Правда, бригадир давал мне наряд каждый день: то я ходил ставить столбы, то пилил их и подвозил, то ездил на элеватор, но, за немногими исключениями, работа эта отнимала мало времени. Одиннадцатого, как я помню, августа я получил наряд ехать в Новокривошеино за семенами. Когда я подошел к амбарам, где должна была ждать машина, я увидел, как в толпе мужиков бригадир спорил с одним из ссыльных, Санькой.

Санька этот худой, горбоносый, с какими-то блеклыми свисающими волосами, выслан был откуда-то из-под Сочи, из Краснодарского края, вообще давшего самый высокий процент «тунеядцев». Рассказывал он мне потом о себе много, но как-то путано: он и шофером был, и плотником, и овец пас, и на Колыме был, и в тюрьме сидел. При случае, как я заметил, любил приврать, но без всякой выгоды для себя, а так просто. Сослали его, как он говорил, за то, что запил после смерти матери и сестры, и здесь он запивал частенько, но его подруга, Надя Кабанова, крепко держала его в руках. На словах он был человек очень решительный и храбрый, но в действительности, что называется, тряпка, положиться на него ни в чем было нельзя. Летом в колхозе он пас нетелей, то есть взрослых телок, еще не телившихся. Я во время сенокоса частенько встречал его со стадом, на коне, подобно техасскому ковбою, с бичом в руках и в накомарнике. «Я один пасти больше не буду, — кричал теперь Санька бригадиру, — ставьте второго пастуха, или пусть коровы в загоне стоят!» Действительно, ему приходилось очень трудно: если сто дойных коров пасли двое пастухов, то сто нетелей, с которыми, конечно, труднее управиться, все время ему приходилось пасти одному. «Где ж я тебе возьму пастуха? — разводил руками бригадир. — Видишь, никого в бригаде народу нет». «А вот пастух», — сказал один из мужиков, указывая на меня. Все рассмеялись, однако мысль стать пастухом не показалась мне странной. В детстве моя мама, укоряя меня за плохое ученье в школе, постоянно говорила: «Ты будешь пасти коров». «Что ж, — сказал я, — я могу пасти». Все очень удивились. «А справишься?» — спросил обрадованный бригадир. Я пожал плечами, не зная еще, что это за работа. Так, ради красного словца своей матери, я надел себе такой хомут на шею, который мне до сих пор вспоминается.

— Бери мою Егориху, — сказал Санька, — а я пойду себе искать седло и другого коня, — и он протянул мне поводья.

С трудом взобрался я на Егориху: до этого мне с конями дела иметь не приходилось, как, впрочем, и с коровами. Медленно переступая ногами, Егориха пошла в низину, где паслись остальные кони, я стал осматриваться: где бригадир и Санька? Никого не было видно. «Но!» — крикнул я на Егориху и попытался пришпорить ее башмаками, так как читал,

что лихие наездники пришпоривают коней. Но Егориха так же медленно вошла в пересохшее болотце посреди низины и на виду у всей деревни начала пощипывать травку. Сколько я ни кричал и ни тыкал в бок пяткой, она не двигалась. В довершение моего позора, к ней подошел жеребенок и начал сосать ее. Видя, что иного выхода нет, я слез с коня, взял Егориху под уздцы и пошел на гору, где увидел бригадира и Саньку. Тут я попросил другого коня, Санька дал мне молоденького мерина Бурого, и мы поехали выгонять коров.

Телки в этот день долго стояли в загоне, проголодались и, громко мыча, стучали рогами в ворота. Это были крупные уже телки, все они были покрыты быком и в следующую зиму почти все отелились. Стояли они в полуразвалившейся конюшне и пристроенном к ней невысоком загоне, чуть ли не по брюхо в густой грязи, смешанной с навозом. Санька, который был в сапогах, полез через жердину в загон подгонять их, а я верхом на коне следил, чтоб ни одна не свернула на пшеничное поле, которое шло сразу же за конюшней. Тяжело хлюпая копытами по грязи, коровы поодиночке вылезали из ворот конюшни. Мы их погнали задами по деревне, точнее, погнал Санька, потому что я еще плохо понимал, что к чему. Строившие ясли студенты побросали топоры и пилы, удивленно смотрели на меня верхом на коне и кричали: «Ура!» Так я начал пасти коров.

Если теперь мне дали молодого, почти необученного коня, то зато старое, видавшее виды седло на одной подпруге. В лесочке седло съехало на слабой подпруге, я очутился на земле, а нога в стремени — хорошо, что Бурый проволок меня совсем немного и остановился. Хуже вышла история, когда мы вернулись в деревню на обед. Один из студентов попросил у меня Бурого съездить за хлебом в кладовую. Едва он сел на него, как тот, испугавшись, видимо, рюкзака, понесся галопом, опрокинул студента в грязь и вдребезги разнес седло. Два дня мне пришлось пасти пешком, пока один старик седло не наладил, с седлами в колхозе тоже трудно, на всю бригаду было пять седел, да и то старых. После этого я почти все время пас на Егорихе, а Санька на старом мерине Цыгане. Егориха была кобыла уросливая, вдобавок недолюбливала меня. В колхозе на коне сегодня работает один, завтра другой, послезавтра оседлывает или запрягает третий — отсюда у лошадей без-

различие к своим хозяевам. Когда коням начали сыпать овес возле сушилки, она стала убегать от меня, если я иной раз слезал с нее в тайге и пускал пастись. Так же случалось, если я, напоровшись в тайге на сук, падал с седла. Не оглянувшись, что со мной, Егориха убегала с веселым ржаньем, как колхозница, которой удалось освободиться от тяжелой повинности. Проклиная ее в такие минуты, я все же утешал себя мыслью, что рано или поздно я уеду отсюда, а Егориха останется работать в колхозе до самой смерти. Все же я сохранил о ней теплые воспоминания. Ее имя — Егориха — объясняется вот чем. При основании колхоза, когда «обобществляли» коней, многим дали клички по имени прежнего владельца. Так, кобылу какого-нибудь Гаврилы назвали Гаврилиха, а кобылу Егора — Егориха. В Гурьевке был обычай называть молодую кобылу по имени ее матери, моя Егориха, была, вероятно, правнучкой или праправнучкой первой колхозной Егорихи.

Но вернусь к первому дню пастьбы. Еще до обеда нас застал дождь, и пришлось прятаться под деревом. Пастухам колхоз обязан был выдать плащи и сапоги. Плащ мне не был особенно нужен, у меня был хороший офицерский плащ, а потом один студент оставил свой старый плащ, но сапоги, хотя бы кирзовые, мне были очень нужны, у меня были только резиновые — и то дырявые. Я просил сапоги у бригадира, заведующей фермой, зоотехника и председателя. Все в один голос обещали мне их, но так я сапог в колхозе и не видел. Когда впоследствии зоотехник, девчонка, только что окончившая институт, предъявляла мне разные претензии, вроде того, что я поздно выгоняю коров и рано пригоняю, я всегда любезно отвечал ей: будут сапоги — тогда поговорим о коровах.

В первый же день я понял, что главная трудность — отсутствие выпасов. Мы пасли все время в каких-то узеньких коридорчиках, где слева была посеяна пшеница, а справа овес, и все время надо было следить, чтобы резвые телки не сделали потраву. Бич свой Санька где-то по пьянке потерял и управлял стадом с помощью непрерывного мата. Утром часть телок все же выскочила на пшеницу, а после обеда, когда мы стали пасти их на другой стороне пруда, — на овес. Когда к концу дня мы начали подсчитывать телок, оказалось, что нескольких не хватает, пришлось мне на Егорихе ехать далеко в овес искать их.

Я подогнал нескольких телок, и мы двинулись домой. Когда мы были уже возле деревни, сверху увидели, как на другой стороне разгуливают еще несколько. Санька поехал за ними, а я пешком погнал стадо к загону. Едва мы достигли овсяного поля за деревней, телки сразу же бросились на овес. Я сгонял одних, тут же набегали другие. Авторитетом я у них еще не пользовался, и крика моего они не боялись. Уже следом гнали дойных коров, я боялся, что смешаются оба стада, но подскакал пастух, тот самый Крицкий, которого клеймили в «боевых листках», помахал бичем, гаркнул — и моих телок с овса словно ветром сдуло. По деревне они уже шли тесным стадом, и я думал, что осталось самое простое — загнать их в загон. Но, дойдя до загона, они мирно разбрелись по лужайке: сколько я ни бился, ни кричал, ни гонял их — ни одна не хотела идти в свой грязный загон. Я присел на пенек, что делать, хоть плачь! Но тут я слышу издали топот и матерщину: Санька гонит отставших телок.

Загонять телок в загон всегда было делом очень трудным, особенно, когда мы стали пасти через день поодиночке, тут нам всегда помогали деревенские мальчишки. Коровы, побегав вокруг загона, наконец начинали заходить в распахнутые ворота, тут мы, чтобы ускорить дело, с матерной руганью лупили их чем попало по спинам, начиналась давка, как в метро в часы пик, задние напирали на передних, те увязали в грязи и не хотели идти дальше, другие шарахались в сторону и бежали от загона и забегали куда-нибудь в пустой коровник, где их долго приходилось гонять, скользя по мокрому полу. Наконец, мы припирали шаткие ворота колом и, облегченно вздохнув, шли по домам.

Коров надо было пасти с девяти до девяти, но мы иной раз нарушали этот порядок, выгоняя позже и раньше пригоняя. И все же уставали мы основательно, а также мучали коней из-за скверного характера телок. Трава в августе уже неважная, а со всех сторон ветерок доносил то запахи пшеницы, то зреющего овса, и хитрые коровы устремлялись на этот запах, иногда просто-напросто отставая от стада, особенно, когда мы продирались сквозь таежные заросли, где не только за коровами невозможно углядеть, но и друг друга не видишь. Однажды,

выйдя из лесу на луг, мы не досчитались половины стада. Я поехал искать — не нашел. Тогда поехал Санька, как более опытный. Пока мы с ним договаривались, где мы встретимся, ушло и остальное стадо. Я бросился за ним, набрел на двух отставших коров, поехал вперед — и потерял остатки стада окончательно. Вдобавок я плохо знал еще здешние места. Уже вечерело, до сих пор хорошо помню одинокое блужданье по угрюмой болотистой тайге, конь порой проваливался чуть ли не по брюхо. Насилу выехал я на большой луг и пустил Егориху, куда она хочет, надеясь, что она вывезет меня к дому. Вдруг вдали я услышал конский топот. Скорее погнал я Егориху галопом и увидел Саньку. Он сказал мне, что не нашел стада, а я ему — что и остальное потерял. Так и стояли мы, горе-пастухи, друг против друга, пока не услышали далекое мычание. Мы выехали на дорогу и увидели, как бригадир гонит всё наше стадо, которое он застиг на семенном клевере. Нам могли бы поставить потравленный клевер на счет, но хорошо, что бригадир не выдал.

Потравы, а так же падеж скота были той страшной опасностью, из-за которой никто не хотел пасти скот. Не потравить при существующей структуре посевов и выпасов было просто невозможно, а если какое-либо начальство застигло бы потраву, то весь возможный урожай с потравленного участка ставили на счет пастуху. Так же могли поставить на счет и сдохшую скотину, хотя это делали не всегда. Скотина подыхала, например, обожравшись клевера, если пустить ее сразу утром, голодную, на сырой клевер. Лезли же телки на клевер просто как оголтелые. У нас была еще одна трудность: возле нашего загона была сушилка, и перед ней насыпали все время кучи жмыха. Только мы выгоним нетелей — они сразу же на жмых. Сколько пришлось гоняться за ними и сколько нервов потрепать! Если бы поставили одну сдохшую корову на счет — это превысило бы заработок пастуха за весь сезон пастьбы. У Саньки сдохли две коровы до меня, но ему их «простили», учитывая, что он пас сто голов один. Несколько голов пало в дойном стаде, и там на счет пастуху, Крицкому, поставили одну, там двое пастухов пасли через день. Едва правление колхоза приняло это решение, как у Крицкого сдохла еще одна корова. Крицкий напился, бегал за женой с ножом по деревне и кричал, что сначала

жену зарежет, а потом сам повесится. Насилу его уняли. Конечно, все эти истории не прибавляли мне энтузиазма.

Мы тоже с самого начала договаривались пасти через день поодиночке, когда я немного привыкну, но я все боялся начать, видя, что у нас и вдвоем плохо получается. Делу помог случай. Как-то раз после обеда — а к обеду мы подгоняли коров в деревню, к пруду на водопой, потом загоняли их в загон для дойных коров у пруда, а сами шли обедать — я, подойдя к загону, увидел, что он пуст, возле на траве спит пьяный Санька, а коровы гуляют недалеко по пшенице. Насилу собрал я коров и погнал их, после чего мы стали уже чередоваться. Мне и раньше иногда приходилось пасти, по существу, одному, так как мертвецки пьяному Саньке едва удавалось в седле держаться. Хотя и хорошо было отдыхать через день, но и пасти одному было крайне сложно. Я строго следил, чтобы с утра у меня ни одна корова не вышла на клевер, и хотя к вечеру я мог потерять многих коров, все же за время моей пастьбы у меня ни одна корова не сдохла. А едва я бросил пасти, как в моем стаде сдохли две нетели, о чем я еще буду писать.

Пасти один я начал на десятый день. Теперь я хорошо узнал все окрестности деревни, в радиусе примерно километров пяти-шести. Так далеко заходили проклятые телки, больше бегали, чем паслись. В этом и пастухи виноваты. Пас я их обычно сначала на сжатом овсяном поле, потом на скошенных травяных и клеверных лугах по отаве. Луга эти тянутся хитрой цепочкой по тайге и очень красивы, проходишь один луг и сквозь узкий травяной коридорчик попадаешь на следующий, луг большой, а вдалеке уже виден проход в следующий луг, а кругом тайга — осины, березы, а местами кедры, других деревьев я не видел. Иногда попадались такие красивые и тонкие по цвету деревья, что невольно я вспоминал живопись и думал о Москве и своих картинах. Помню еще очень красивую дорогу в лесу, обсаженную старыми березами, она выводила на широкий травяной луг, обрывающийся оврагом, а дальше виднелось овсяное рыжее поле и узкая полоска тайги. Грибов было очень много: Егориха прямо-таки топтала их, никто их здесь не собирает, они разрастаются до невероятных размеров и почти все червивые.

Пока я мест еще не знал, я обычно ехал следом за коровами,

иной раз они сворачивали с лугов и шли прямо через тайгу более часа, вытянувшись длинной цепочкой: откуда-то они почуяли запах овса. Согнать их с овса стоило неимоверных трудов, особенно сначала. Помню, как после долгого блуждания по лугам и тайге, они вывели меня на маленькое овсяное поле возле дороги, тогда как мне казалось, что мы идем совсем в другую сторону. Я погнал их с поля, и они перешли через лесок на второе; когда я погнал их со второго, они опять пошли на первое. Весь ужас положения был в том, что это происходило рядом с дорогой, раза два проезжали машины, и если бы проехал кто-нибудь из колхоза, меня сразу бы уличили в потраве. Весь измучившись, согнал я их, наконец, на другую сторону дороги и долго блуждал затем по совсем мне незнакомым ново-кривошеинским полям, едва разминулся с чужим стадом, и пригнал их домой только часам к одиннадцати, измочалив бедную Егориху. Помимо овса, норовили еще мои телки пощипать озимую рожь, которая только-только начала пробиваться, а также поворошить стога. Стога эти были расставлены на всех почти лугах, причем не кучно, а вразброс, так что уследить за коровами было невозможно еще тогда, когда мы пасли вдвоем с Санькой. Хотя колхозники это хорошо понимают, из года в год они ставят стога вразброс и не огораживают их, а потом зимой жалуются, что все стога пообтесаны. Дело в том, что коровы сено из стогов не едят, но любят почесаться о стог рогами, выдирают клочья сена и с взбрыкиваньем отбегают, неся сено на рогах. Так день за днем сено стесывается, стесывается, и стога превращаются к зиме в какие-то оплывшие грибы. Недостача сена подсчитывается и потом ставится на счет пастухам, мне, например, поставили три центнера сена по 2 рубля за центнер, а другим пастухам по восемь-десять; сена для тех же нетелей, однако, от этого не прибавилось.

Иной раз во время таких блужданий по тайге у меня пропадало две коровы, иной раз десять, а однажды полстада, причем как раз в тот день, когда приехали зоотехник и ветеринар выбраковывать нетелей на мясо. Глядят, а намеченных коров как раз и нет — попрятались где-то в лесочке. Зоотехник ко мне с проклятиями, а я ей свое: вот когда будут сапоги, тогда и поговорим! Хотя я терял коров, зато и к моему стаду приблуждалисъ потерянные другими пастухами коровы, телята, а не-

сколько раз даже стадо овец, которых растерял пьяный Федя. Овец пасти очень легко — они ходят плотной массой, и ни одна не отделяется в сторону. Обычно мои потерянные коровы или сами к вечеру приходили, или мне, загнав остальных, надо было ехать искать беглянок. Иной раз они даже ложились где-нибудь в лесу ночевать. В этом отношении с дойным стадом было легче: коровам надо было доиться — и отставшие всегда приходили к дойке. Тогда, когда я потерял полстада, очень многие не пришли к вечеру, и мне на следующий день пришлось, вместо того, чтобы отдыхать, ехать их искать. И тут не обошлось без происшествий. Отъехав довольно далеко от Гурьевки, я увидел: в ложбине пасется небольшое стадо. Несколько коров показались мне вроде бы знакомыми, другие нет, вообще их было больше, чем я потерял. Я осмотрелся: пастуха нигде не было, коровы паслись одни. Я решил, что это, видимо, мои потерявшиеся коровы, к которым приблудилось несколько чужих и, не долго думая, погнал все стадо в сторону Гурьевки. Вдруг за мной следом впопыхах бежит пастух и кричит: «Постой! Постой! Что ты делаешь!» Он, оказывается, куда-то отлучился не надолго, а тут я его стадо погнал, это было стадо вовсе чужого колхоза. Об этом случае еще зимой вспоминали колхозники с удивлением. А что удивляться — не надо ставить горожан пасти скот. Однако, хотя я пас коров с такими происшествиями, но всех своих коров нашел и ни одна у меня не сдохла, их потому еще было трудно пасти, что Санька за сезон не смог один приучить их ходить кучно. За время пастьбы я постепенно кое-чему научился, а главное научился тому, чтобы больше ни при каких условиях не соглашаться пасти скот. В деревне много посмеивались надо мной, как я пасу и как езжу на коне. Даже зимой один из пастухов, Пашка Кабанов, все время вспоминал, как я кричал на Егориху: «Пойдешь ты или не пойдешь?!» Что, дескать, кричать, стегануть раз — и хорошо.

Я так и не сумел до конца различать многих своих коров, но это вовсе не значит, что все стадо представляло собой неразличимую массу. У телок была довольно сложная иерархия, всегда можно было видеть, как одна корова поддает рогом другой, которая ей ответить боится, а порет еще более слабую, а та еще более слабую, так что каждая корова уже знает свое место в иерархии силы. Если же возникали спорные вопросы,

они решались просто: кто кого перебодает. Две телки били друг друга рогами до тех пор, пока не решали, кто из них сильнее, и это было уже надолго. При виде же крови все они зверели: стоило какой-нибудь корове, продираясь сквозь кусты, разодрать в кровь бок, чуть не все стадо бросалось на нее, издавая страшные утробные звуки; больших усилий стоило разогнать их. Так же, когда коровы шли по дороге или паслись на лугу, у каждой было свое место, которое не зависело от силы или слабости. Одни всегда держались впереди стада, другие в середине, а третьи позади. И никакими силами нельзя было телок, которые ходили сзади, заставить идти впереди или хотя бы в середине: если я их подгонял, они тотчас же опять отставали и занимали свое место сзади. Особо опасными были коровы-заводилы, это были вовсе не самые сильные коровы и не те, кто шел обычно впереди стада, но стоило почуять какую-нибудь потраву, как они были первыми и на какие только хитрости и обходные пути не пускались при этом. Этих коров я всех хорошо знал, надо сказать, что вид у них всех при этом был самый лукаво-добродушный. К приятной категории относились коровы-лежебоки, которые, более или менее наевшись, любили прилечь на травку, так что и пастух мог немного отдохнуть, тогда как коровы-ходоки не только сами не ложились, но и своих прилегших товарок норовили поддеть рогом. Были коровы-подружки, которые всегда ходили рядом, нежно лизали друг друга и никогда не разлучались и, наоборот, были коровы, которые находились друг с другом в непримиримой вражде. Если где-нибудь в тайге мы встречались с чужим стадом, чаще всего с дойными коровами, то тут тоже обнаруживалось два активных типа телок: телки-патриотки, которые, почуяв издали чужое стадо, сами скорее сворачивали в сторону, и телки-перебежчицы; они с взбрыкиванием бежали в чужое стадо, как будто там их ожидало спасение, и никакими силами невозможно было их оттуда выгнать, только вечером, когда стадо гнали домой, они возвращались в свой загон. Одним из худших типов были коровы-индивидуалистки, они шли не вместе со стадом, а где-нибудь в стороне, особенно корова по кличке Чокнутая (так ее прозвал Санька), которая, пока стадо шло по лугу, продиралась где-то сбоку по кустам, так что я ее не видел, а слышал только треск. Хотя она и не была шкодливой коровой,

но все время держала меня в напряжении, ведь я не знал, что она там одна выкинет. Так я понял, насколько вождям ненавистен индивидуализм, даже не сопряженный с активным протестом.

У меня в стаде ходил иногда молодой бычок Вермут, у телок он никаким авторитетом не пользовался, и они иной раз поддавали ему рогом, зато часто сами прыгали друг на друга. Вермут пасся очень мало, а больше отсиживался в коровнике, где скрывался от комаров. Один раз с нами ходил здоровый старый бык Гришка, который обычно пасся с дойными коровами. Он себя неуютно чувствовал в чужом стаде и, задирая морду, громко ревел, тоскуя по своим коровам. Зимой этот Гришка, до того смирный, «покатал», как говорят в деревне, несколько человек, в том числе и меня.

Пас я коров, действуя долгое время, как и Санька, только словом, лишь иногда приходилось слезать с коня, брать в руки палку и вразумлять непокорных коров. Потом Санька сплел бич, которым мы пользовались по очереди, но для меня в нем было мало проку; сидя на коне, я чаще попадал по себе или по Егорихе, чем по корове, так что для острастки мне опять приходилось слезать с коня, и коровы уже знали, что это дело плохо пахнет. С одной телкой, впрочем, у меня установились даже приятельские отношения. Я кормил ее из рук хлебом, а иногда мы играли в простую коровью игру: кто кого перебодает. Я упирался ей руками между рогов и давил со всей силы, а она в свою очередь упиралась.

Пастухам дойного гурта начисляли трудодни с надоя, а нам с привеса, шесть трудодней за центнер привеса, это выходило три с половиной трудодня за рабочий день, когда мы пасли поодиночке, и около двух, когда пасли вдвоем. В июне и июле заработок Саньки был несколько выше, потому что трава была свежей и привес больше; еще ему должны были заплатить за каждую покрытую и тельную корову, но заплатили меньше половины. Чтобы определить привес, в начале каждого месяца телок взвешивали, в сентябре в присутствии зоотехника и ветеринара из города. Для этого телок загоняли в пустой телятник и по одной выгоняли через тамбур, там были установлены весы, на которых стояло нечто вроде деревянной клетки. Испуганные коровы эту клетку по большей части опрокидывали,

так что дело шло с большим трудом. Этот день вообще выдался очень тяжелый. Когда приехали зоотехник и ветеринар и нужно было скорее гнать стадо в деревню, к моей Егорихе привязался пасшийся поблизости молодой жеребец Серый. Прижав уши и скосив глаза, он со страстным ржаньем носился вокруг, а Егориха, жалобно взвигвивая, взбрыкивала ногами, так что я едва мог удержаться в седле. Если Егориха, которой не нужны были сейчас ухаживанья жеребца, поворачивалась к нему крупом, чтоб ударить его задними ногами, я наоборот, стремился развернуть ее мордой, чтоб хлестнуть жеребца прутом по ушам. Жеребенок Егорихи, тоже защищая мать, лихо взбрыкивал длинными ножками под самой мордой Серого. Наконец, подъехал Санька на Цыгане и мы заняли нечто вроде круговой обороны. Пока мы воевали с темпераментным жеребцом, телки наши разбрелись кто куда, и стоило больших усилий подогнать их к телятнику.

Выскакивая из клетки, они жалобно кричали: «Му-у-у. » — вытягивая вперед и слегка задирая морду, и бежали от этого страшного места подальше, потом я долго собирал их под дождем на кукурузе и пшенице. Едва мы их загнали, и я вернулся домой и снял просушить сапоги, плащ и пополам разорванные брюки, как вошел возбужденный бригадир и стал ругаться, что наши телки гуляют на кукурузе. Оказалось, они выломали загон и опять разбрелись, пришлось уже ночью собирать их снова. Вскоре после этого им огородили новый загон с другой стороны конюшни.

Пасут скот в Сибири примерно до середины октября, до первого снега, и я нетерпеливо подсчитывал, сколько дней мне еще осталось пасти. Спасение, однако, пришло раньше, чем я думал. Бригадир давно поговаривал, что в колхозе сейчас самая горячая пора, все на уборке льна, а тут каждый день один человек отдыхает, ничего не делает — нужно, чтоб нетелей по-прежнему пас один Санька, а мне он найдет другую работу. Когда в середине сентября началась уборка кукурузы на силос, бригадир, несмотря на протесты Саньки, поставил меня опять буртовщиком. Санька долго ругался и заочно бригадиру грозил с ним «расквитаться», но, как все безвольные люди, все же пошел пасти. Хотя я ему и сочувствовал, все же был откровенно доволен, что смогу отдохнуть несколько дней от коров.

Мне они снились даже во сне, мне казалось, что они куда-то разбрелись, нужно их скорее сгонять, и я, путая сон с действительностью, с криком вскакивал с постели, натыкаясь на стол и скамью.

Кукурузу начали косить на силос с большим опозданием, когда она вся уже засохла, початков здесь кукуруза вообще не дает и, видимо, дать не может. Косили ее двумя кукурузоуборочными комбайнами дня, кажется, четыре и подвозили к той же бурте недалеко от коровника, куда уже закладывали травяной силос, а также ко второй бурте рядом. Машины на уборку присылались с разных предприятий Томска, обычно на все время уборочных работ; сейчас грузчиками на них поставили студентов. У меня были прежние обязанности, вдобавок я отдельно должен был считать, сколько рейсов сделала каждая машина, и передавать эти данные учетчику. Со мной сразу же переговорил один из комбайнеров, что шоферам, мол, надо немного приписывать число рейсов, чтоб «не было обидно», и я сам от этого выгадаю, потому что мне тоже начисляются трудодни с числа машин. За каждую машину я получал 0,06 трудодня, а грузчики 0,1 трудодня. В день у меня получалось около двух, а у них немногим более половины трудодня, так как каждая машина делала не более 5-7 рейсов в день.

Когда кукурузу засилосовали, один день я лопатил зерно в амбаре, а один день просто отдохнул дома, потом, по Саньки-ной просьбе, бригадир поставил меня снова пастухом. За то время, что я стоял на бурте, Егориха вместе с жеребенком отбилась от коней и ушла в поля, и 23 сентября я погнал своих телок на скошенные кукурузные поля на Цыгане. Это был конь лучше Егорихи, но все время спотыкался, так что я чуть не вылетел из седла. Блуждая на Цыгане по желтозеленым, блеклым от опавших кукурузных листьев полям, я по-прежнему подсчитывал: сколько дней осталось да середины октября. Я не знал тогда, что пасу коров последний раз.

По дороге домой в деревне мне встретился сынишка почтальонши и сказал, что мне телеграмма.

Когда начинают выгонять скот в горы и что готовят в колыбе на полонине

Те, кто ходил в поход по Карпатам, знают: кроме гор, здесь есть полонины, где летом пасут скот пастухи. На пастухов можно посмотреть, эко-продукты, которые они производят прямо здесь, — попробовать. А вот о пастушьей культуре обычно мало кто знает. Даже местные неохотно про нее рассказывают. Поэтому расскажем мы:)

К середине XIX века в Украинских Карпатах паслось около 200 000 овец — стадами по 600, 700 и даже 1000 голов. Сейчас количество скромнее, во всех Украинских Карпатах пасется где-то 30 000 голов скота. Это все равно внушительно — особенно по сравнению с соседними странами, где скот пасти уже почти перестали. Кроме овец, пасут также коров и коз. Раньше в Карпатах еще пасли свиней, но нынешняя порода с трудом передвигается по горам, поэтому сидит дома — а прошлые, резвые свиньи, потихоньку вымерли.

Начинается все с “депутата” — хозяина полонины, где будет пастись скот (обычно — прямо над селом). Если полонина — собственность всей сельской громады, роль депутата исполняет представитель сельсовета. Депутат выбирает ватага — человека, ответственного за выпас скота. Ватагу гуцулы-жители села отдают своих животных на выпас, договариваясь об оплате за них в виде масла и сыров. Иногда животных сдают жители не только своего села, но и ближайших соседних. Раньше давали даже отдаленные города вроде Коломыи и Снятина.

Ватаг — фигура особенная. Обычно это — человек со средствами, потому как своим состоянием ручается за целость и сохранность скота. Поэтому должность ватага чаще всего передается по наследству.

В должность ватага входят:

  • Выпас скота.
  • Найм людей в помощники.
  • Переработка молока в сыры и масло.
  • Выбор пастбища для выпаса.
  • Раздел животных между пастухами.
  • Приготовление еды.
  • Назначение времени отдыха.
  • Рассчет с хозяевами животных в конце сезона выпаса.
  • Обязанности доктора.

В общем, ватаг обладал бы безграничной властью, если бы не депутат, который его нанял:)

Ватаг нанимает пастухов — людей гармоничных, сильных и здоровых. Это гарантирует, что человек выдержит несколько месяцев в сложных горных условиях. Кроме пастухов, могут быть также гонинники или спузы (спуза — “пепел” на гуцульском диалекте) — помощники. Помощники носят воду, рубят дрова, поддерживают огонь — в общем, занимаются всем, кроме выпаса. Есть даже особый помощник, который подгоняет овец к доителям во время доения — стрункар, загоенник — но это уже в совсем крупных стадах. В этих же стадах ватаг нанимает отдельно сторожа — ночника — который всю ночь жжет на полонине костер и будит остальных пастухов в случае опасности. В более мелких стадах эту должность пастухи делят между собой.

Начало выпаса, или Полонинский ход, было одним из самых важных событий в жизни гуцулов. Скот провожали на полонину целыми семьями, с молитвами, праздничным столом, под звуки рогов и трембит. Мероприятие было настолько мощным, что организовывалось даже в советское время (правда, с соответствующими символами и флагами). Сейчас традиции потихоньку восстанавливаются, и день выпаса с днем окончания сезона становятся с каждым годом все более зрелищными и нарядными.

Традиционно начало выпаса связывали с церковными праздниками. Чаще всего выпас начинали после дня св. Юрия (6 мая) или на летнего Николая (22 мая). Заканчивали выпас скота на праздник Первой Богородицы (28 августа), но овцы могли и подождать до праздника Второй Богородицы (21 сентября). А вообще начало и конец выпаса целиком зависели от погодных условий (в частности, снега в горах). Сейчас выходят на полонину в первой половине мая и заканчивают в последнюю неделю сентября (хотя, опять же, смотря на какой полонине).

Основное здание на полонине называется стая — здесь живут и работают. Все остальные дома — переносные застайки — либо пастушьи укрытия от непогоды, либо коровники, конюшни и хлева. Иногда вместо стаи стоит колыба — грубая конструкция без окон и печки. Иногда дома большие, двухэтажные — это оставшиеся от колхозных хозяйств. Скотина здесь обычно тоже оставшаяся от колхозных хозяйств, и стада на таких полонинах самые большие (например, на полонинах Рогнеска и Шумнеска (под Петросом), в Гринявских и Чивчинских горах (Марморосы), а также на Свидовце (полонина Апшинецкая). А еще иногда встречаются “коровьи деревни” — кучи мелких домиков с одной стаей посередине. В основном это тоже остатки колхозов.

В стае горит костер, который ни в коем случае не должен погаснуть до окончания сезона. На костре варят полонинские сыры, которые изготавливают в деревянных бочках — путинах. Первичный продукт — будз — больше всего напоминает обычный сыр. Остатки сыра — джерем — используют для изготовления вурды, которую делают в медных или железных казанах. Вурда считается сыром более низкого качества, похожа по виду на брынзу, а по вкусу — ни на что не похожа, напоминает сладковатое мороженое. Третий продукт, изготавливаемый в стае, — брындза, засоленный раскрошенный будз, отстаиваемый в бочках. По виду напоминает творог, по вкусу — брынзу:) В современных стаях чаще всего можно встретить будз, реже — вурду, еще реже — брындзу. Иногда пастухи просто доят скотину и несколько раз в неделю увозят молоко со сметаной вниз, в село, где из него уже готовят сыры и масло.

Также стоит обратить внимание на полонину, где находится стая. Чаще всего она условно делится на две части. Неровная, с буграми и камнями — для выпаса скота. Ровная и причесанная — под сенокос. Чаще всего деление это подчеркивает забор, пересекающий всю полонину.

Окончание выпаса проходит так. Хозяева приходят забрать своих животных. Ватаг расплачивается с пастухами готовой продукцией и деньгами, после чего грузит все пастушье добро на лошадей. Дальше все ждут, пока потухнет костер — сам по себе, потому что если кто его потушит, вскоре умрет, а стая — сгорит. Костер потух — все уходят в село. После того, как оставили полонину, некоторое время туда ходить нельзя: к оставленным колыбам в это время приходит мара (упырь-демон), с которой лучше не шутить: и дома спалит, и вообще с ней как-то встречаться не хочется. А вообще в следующий раз на полонину пастухи приходят уже следующей весной. Зимой сюда только туристы ходят, больше некому.

Sputnik, Анжелика Бения.

Лежа на небогатых листьями ветках, пришлось заставлять себя уснуть под жуткие звуки: два козла неистово бились рогами, чтобы за ночь определить вожака. Ночь была дикой.

Бой насмерть длился до утра и собрал вокруг себя все стадо. Все равно было только баранам, которые демонстративно отвернулись, игнорируя козлиную баталию.

Пастух Сатбей и не думал их разнимать. Он наколол дров и добавил огня. Позже встали помощники Зосхан и Сасрыква. Пастухи вынесли из балагана оцинкованные ведра и приступили к дойке коров.

Основной источник

Говорят, что коз легче доить, чем коров. Сказать точно не могу. Мне никогда не приходилось доить. Теорию знаю хорошо, но никогда не пробовала ее применить, несмотря на то, что у меня в деревне «объектов» предостаточно. В общем, желание помочь пастухам возникло, но количество коров (около 80) и коз (ровно 100) в загоне, честно признаюсь, охладило мой пыл.

«В горах мы не сидим без дела, – беседует со мной пастух Сатбей. — Выгоняем, пригоняем стадо. Доим коров и коз. Одну- две коровы доить легко, но когда их так много, приходится по три часа на это тратить».

Молодой пастух Сасрыква не скрывал свою ненависть к парнокопытным. Брезгливо вытирая руки, он рассказывал, как ждет разрешения от старших поохотиться на горную дичь – основная причина, по которой он поднялся в горы. Скрипя зубами, но шустро, доил одну за другой коз и коров. Когда, как гром, доносился выстрел ружья, с любопытством замирал, жадно разглядывая перевалы и вершины.

Два сорокалитровых бидона, которые стояли у огня, до краев наполнились молоком. Смешивают козье и коровье. Молоко обязательно заливают через большую цедилку – сложенную в несколько слоев марлю. Кстати, некоторые пастухи и сегодня вместо марли используют пучки чистого мха или папоротника. Бидоны должны стоять у костра, чтобы молоко быстрее скисло. В теплое молоко добавляют примерно кофейную чашку сыворотки, настоянную на сычуге – желудке теленка, ягненка или медведя, говорят, что он предпочтительнее. Сычуг предварительно нужно хорошо промыть и высушить у костра.

Пришло время выпустить животных на волю. Я заметила, что стада крупного и мелкого рогатого скота ни в коем случае не смешиваются. Коровы отстали от коз, томно двигаясь по склону, побрели к зарослям колючек. Козы передвигаются быстрее и поднимаются выше. Естественно, пасти коз намного сложнее. Вечером их пересчитывают.

Сатбею Агухава старшие часто рассказывали, как двухлетних детей, его и брата, посадили в плетеную корзину и на коне впервые подняли в горы. По словам пастуха, на месте, где сегодня стоит только их балаган, неподалеку от перевала Дамхурц, во времена его отца было 12 пастбищ.

«Сегодня абхазы отказываются от пастушьей жизни в горах. Да, это большой труд, но наши отцы не боялись труда, не могли представить свою жизнь без гор и скотины. И для нас это стало привычкой, частью нашей жизни, основным источником пропитания», – признался Сатбей.

Чтобы от Ауадхары вверх по долине реки Лашыпсы дойти до царства прохладных травянистых высот, где живут пастухи, понадобилось часа три. Только пешком пришлось пройти около восьми километров.

Женщинам не доверяют

Сырному делу в горах уделяют особое внимание. Во-первых, молоко тут женщинам не доверяют. Чтобы снять сыр в таких количествах, нужна мужская сила. В течение часа молоко у костра превратится в желе. Тогда большой деревянной палкой молоко перемешивают, сыр отделяется от сыворотки, которую кружкой сливают. Первый сыр вынимают не сразу. Должно пройти примерно два-три часа, чтобы продолжить. Проверяют сырье на готовность на вкус, оно должно быть немного кислым. Также небольшой кусочек будущего сыра можно окунуть в кипяток, чтобы посмотреть, как он плавится.

Если хорошо плавится, нужно торопиться. Первый сыр тонкими ломтиками бросают в кипяток, быстро перемешивая, соединяют в однородную массу.

Бесформенные куски горячего сыра в руках мастера-сыровара ловко превращаются в шары. Слегка приплюснув, один за другим сырные шарики отправляются в кастрюльки, где посыпаются солью.

Тягучий горный сыр с горкой мамалыги и кислым молоком, что еще для счастья надо? А горная черника! В горах крупной сладкой черники – море!

Пастушьи «клады»

Весь день кругом грохотало, но тучи ни капли дождя не проронили на землю. Получив наставления пастухов, я отправилась искать чернику.

На каждом шагу в горах подстерегает опасность. Зимой это, конечно же, лавины, в остальные времена это густые туманы, ливни, град, неожиданная встреча с медведем или гадюкой. Страшно, но черника сочная и дико вкусная.

Блуждая в поисках ягод, натыкалась на каменные изгороди. Возможно это ацангуара – ограды ацанов, о которых пастухи часто рассказывают, собираясь у костра. По народному преданию ацаны – древний исчезнувший народ, который легко взбирался на древние папоротники, как на деревья. Речь, конечно, не о современных, похожих на кусты, папоротниках. Говорят, ацаны владели большими стадами, сооружали загоны и дома из камня. Рассказы об их маленьком росте, как мне кажется, сильно преувеличены, по описаниям они напоминают мне современных пастухов.

В поисках черники в диких зарослях попадались только разъеденные ржавчиной «клады»: пули, шило, кинжал. Откуда они — не сразу сообразила. Это пастушьи «клады». Перегоны скота в горы обычно сопровождаются жертвоприношением. Вот и кладут в особых местах что-нибудь из металла.

Пастухи в горах собирают не только чернику, варенье, из которой полезно для иммунитета. Они собирают разные травы и цветы, в которых хорошо разбираются. Чуть ли ни каждое горное растение имеет полезное свойство: от головной боли, от боли в животе, от простуды. Больниц и аптек на такой высоте нет, вот и пользуются пастухи информацией, которую передали им предки.

Горные сумерки наступают неожиданно. Глухо позвякивая колокольчиками, стада возвращаются в загоны. Найдя свой черничный «рай», досыта наевшись ягодой, и я вернулась в балаган.

Костер горит всегда. Вечером вокруг него собираются уставшие пастухи, которые рассказывают легенды и истории из жизни. Ложатся они не позже полуночи, ведь встать утром нужно раньше солнца. На высоте 2 000 метров над уровнем моря, у берега реки Лашыпсы пастухи живут с мая по октябрь, иногда и до середины ноября, до того, как снег завалит дороги. Чем занимаются пастухи остальные шесть месяцев?

— Глупый вопрос, – отвечает Сатбей. – Работают на полях, пашут, сеют, занимаются садами и с нетерпением ждут сезона ашьхацан.

СУХУМ, 14 апр – Sputnik, Бадри Есиава. Придать новый импульс деятельности коммунистической партии Абхазии и привлечь в нее молодежь намерен избранный глава партии, сорокадвухлетний Бакур Бебия, об этом он рассказал корреспонденту Sputnik во вторник 14 апреля.

«На сегодняшний день в состав партии входит от 1200 до 1500 тысяч человек. В основном, это взрослые и пожилые люди, но я хочу предать нашему делу новый импульс и привлечь больше молодежи в наши ряды», — рассказал корреспонденту Sputnik о своих планах Бебия.

У коммунистической партии республики функционирует четыре отделения – в Сухуме, Очамчыре, Гудауте и Гагре. По словам Бебия, он планирует привлечь внимание молодого поколения к деятельности партии, ведь именно молодежи в будущем предстоит принять на себя управление государством.

«Я хочу освежить партию, чтобы с новой энергией решать задачи. Мне нужен результат и нужно, чтобы это заработало на благо страны. При этом прививать молодежи идеалы, основанные на культе личностей, я не буду. Коммунизм в нашей стране я вижу в новом формате», — подчеркнул он.

Коммунистическая партия Абхазии, по его мнению, должна быть партией тружеников, на которых зачастую сегодня не обращают внимания. Так как Бакур Бебия в настоящий является главой Фонда социального страхования и охраны труда, социальное направление ему близко, и работа компартии, в том числе, будет направлена на решение ряда задач в этой сфере, к примеру, в области спорта.

Коммунистическая партия Абхазии была учреждена в конце октября 1993 года. В разный период времени ее возглавляли Олег Дамения, Энвер Капба и Лев Шамба. Назначенный на эту должность Бакур Бебия стал самым молодым руководителям партии.

Коммунистическая партия Абхазии является членом Союза коммунистиических партий — Коммунистической партии Советского Союза (СКП—КПСС).

Бакур Шарбеевич Бебия родился 22 декабря 1977 года в Очамчыре. Он окончил Московский государственный социальный университет, направление «Юриспруденция».

С ноября 2019 года занимает должность председателя Фонда социального страхования и охраны труда Абхазии.

Меры по борьбе с распространением коронавирусом в Швеции сейчас самые мягкие в Европе. В стране до сих пор открыты детские сады, школы, работают рестораны и спортзалы. Ограничены собрания численностью только более 50 человек. Университеты и старшие классы школ перешли на дистанционное обучение. Все остальные указания правительства — перевести сотрудников на удаленную работу, оставаться дома при любых симптомах ОРВИ и не навещать пожилых родственников — носят рекомендательный характер.

«Судя по сегодняшней ситуации в Швеции такое ощущение, что нигде ничего не происходит, если не слушать информацию из различных источников. В городе люди живут обычной жизнью. Не все, но многие ушли на дистанционную работу, обучение. Дети до восьмого класса учатся в школе. Те, кто по возрасту как бы менее подвержены вирусу, задействованы в учебе и работе, а те, кто преклонного возраста, их отправили на удаленку», — сказал Дмитрий Пагава в эфире радио Sputnik Абхазия.

Он признался, что не наблюдает за статистикой заражения коронавирусной инфекцией.

«Правительство Швеции пошло по пути не нагнетать обстановку. Я для себя сделал вывод и не слежу за мировой статистикой. Здесь в стране около 10 тысяч зараженных… Сказать, что здесь плохо, не могу, если брать те страны, где введен карантин, люди ограничены в передвижении, по-моему статистика такая же. Здесь просто люди более организованно к этому относятся, не приближаются друг к другу на расстоянии 1,5 — 2 метров. Они умеют себя сдерживать и относятся к этому серьезно», — сказал Пагава.

По последним данным, по состоянию на утро 14 апреля 2020 года в Швеции зарегистрировано 10948 случаев заболевания коронавирусом, среди которых 859 пациентов находятся в тяжелом или критическом состоянии. Общее число жертв COVID-19 достигло 919 человек, а число выздоровлений — 381. Таким образом, Швеция по-прежнему остается на 17 месте в мире по числу активных случаев заболевания и на 14 – по количеству смертей.

Посвящается моей дочери Екатерине.

…где Макар телят не пас.
…Куды, куды. На кудыкины горы воровать помидоры!
…А будет это, когда рак на лысой горе свистнет, после дождичка в четверг!
…А почему? А потому, что всё кончается на «У».

(Русские народные присказки)

Макар – сельский пастух, Телята – его питомцы

Катерина – красна девица

Кузькина мать – живёт на Кудыкиной горе

Кузьма и Митька – космонавты, сыновья Кузькиной матери

Председатель колхоза, тракторист, колхозники,

Вождь племени дикарей, дикари

Жители деревни, где живёт Макар

Колдун Бодун, муха Це-Це, крокодилы, африканские лягушки

Пьеса в одном акте.

(Макар пасёт телят и заходит на Кудыкину гору. На горе стоит дом Кузькиной матери)

Голос рассказчика за кадром (Рассказчик)

– В некоем селении жил-был упрямый пастух. Звали его Макаром. Пас Макар Телят деревенских и сколь ни говорили ему люди, чтоб не гонял он их слишком далеко, он всё равно делал по-своему.

И вот, как-то раз завёл Макарка Телят на Кудыкину гору. А жила на той горе тётушка Кузькина мать.

Было у неё два сына. Один, старшой, ясно – Кузьма, а другого, помладше, Митькой звали. Сыновей в ту пору дома не было – они в космосе летали, да и сказка не про них, а про Макара и Телят, и ещё кой про кого.

Жила, значит, себе Кузькина мать, поживала, горя не знала, пока не зашёл на Кудыкину гору Макар со своими Телятами.

Всё бы хорошо, только зазевался Макарушка, да и не заметил, как Телята зашли в тётушкин огород, да все её помидоры и съели.

Как увидела такое дело Кузькина мать, давай браниться, на чём свет стоит.

– Отдавай, разбойник, мои помидоры, а не то я тебя в милицию сдам вместе со стадом твоим, или Телят себе заберу в отместку!!

– Ох, и расстроился тогда Макар, но, всё же, вежливо так отвечат:

– Вы уж нас, тётенька простите за то, что вышло так, но Телят я вам отдать никак не могу, потому как не мои они. Вы лучше мне скажите: где энти чёртовы помидоры достать можно; а уж коли не достану, значит – не судьба и сдавайте меня в милицию.

(Говорит тогда Кузькина мать):

– Ты сам сказал: «чёртовы помидоры». Вот у Чётра и спроси. А дукаментик-то свой мне оставь на всякий случай – так-то оно вернее будет.

– Делать нечего. Достал Макарка из кармана; свой дукамент, отдал его тётеньке и тут же, не мешкая, двинулся в путь-дорогу Чёрта искать, а Телята за ним подали;сь.

Шли они шли, долго ли коротко ли – нигде Чёрта не видали.

И случилось тут Макарушке об корягу спотыкнуться. Спотыкнуться-то дело нехитрое, все мы то и дело спотыкаемси, а Макарка, к тому же, ещё и чертыхнулси с досады!

Только он «Чёрт возьми!» проговорил… как в тот же миг вышел из-под земли сам Чёрт Чертович; вышел, повернулся вкруг себя, подобрал корягу, об которую Макар спотыкнулся и ну за собой её под землю ташшить.

(Чёрт выходит «штопором» из-под земли, хватает лежащую возле Макара корягу и пытается её тащить за собой под землю. Макар наступает на корягу, не даёт её Чёрту).

– Эй, Чёрт, погоди, тебя-то как раз мне и нужно по очень важному делу!

– Это по какому такому ещё ва-ажному делу?

(Спрашивает Чёрт, а сам корягу под землю, знай, тащит).

– А ты, Чёрт, выслушай меня – к себе под землю сойти ещё успеешь – нешто сыны человечьи кажный день у тебя подмоги просют?!

– Ну, говори, коль дело спешное у тебя, а если зря меня остановил, быть тебе в беде – недаром говорят: не поминай Чёрта!

– И поведал тогда Макарка беду свою.

– Говорили мне люди: не гонять Телят слишком далеко, а мне вздумалось пасти их аж на Кудыкиной горе;. И на беду мою съели Телятки все помидоры с огорода тётушки, что там проживает. Пригрозила мне тогда она, что, коль не верну я ей помидоры все до единого, сдаст она меня в милицию, и Телят себе заберёт.

Вот бединушка какая со мной приключилася.

– Та-ак. А ко мне-то ты чего пришёл? Нешто я помидорами на рынке торгую?! Нешто делать мне больше неча?! Вот как я тебя в круговерть заверчу – будешь знать, как меня по пустякам отвлекать!

– Да ты, Чёрт, выслушай меня лучше до конца, а не бранись заздря.

Тётушка та, Кузькина мать, сказала мне, что Чёрт один знат, где помидоры достать можно.

(Успокоился Чёрт, молвит:)

– Это верно люди говорят – я что хошь из-под земли достать могу. Но вот… помидоров, увы, у меня нету.

Есть, правда, на Лысой горе; моё дерево заветное помидорное, но только оно никогда ещё не цвело, ибо зацвесть оно может, только когда Рак-отшельник, который в болоте сидит, свистнет на той горе;. Никому ещё того рака из болота вытянуть не удавалось. Сможешь это сделать – будут помидоры твоими, не сможешь – не взыщи!

Да! И ещё запомни – как только свистнет Рак, так сразу дерево зацветать начинает. А ты смотри – не зевай, потому как цветёт оно не по часам, а по минутам; а как отцветёт, так сразу плоды наливаются, спеют, да с дерева падают. Вот тут ты и поймай их все до одного, потому как хоть один уронишь, сразу все остальные исчезнут!

Ну, ладно, заболтался я тут с тобой! Пора мне идти.

(Сказал Чёрт и под землю полез)

– Хотел, было, спросить Макар у него, где Лысую гору искать, а того уж и след простыл.

Что ж, делать нечего. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Подалси тогда Макар куды глаза глядят. а Телята – за ним.

Долго ли, коротко ли шли они, никто не ведат. Совсем отошшали, грибами, да ягодами питались, пили воду ключевую и нигде Лысой горы не видывали.

Совсем, было, отчаялся Макар, и тут занесла их нелёгкая в болото.

Как шёл Макарка первым, так по уши в трясине и увяз.

Оробел он сперва, в тине болотной сидючи, а потом подумал:

– А не то ли это болото, где Рак сидит?

– Хотел спытать кого, да кого спросишь – кругом одни комары, да мошки?

Закручинился тогда бедный Макар и сам себе говорит с досадою:

– Да кто ж его знат, где этот Рак живёт!?

– Но тут совсем рядом кто-то совсем тоненько пропищал: «Мы знаем».

– Мы – комарики, мы покажем тебе, где Рак-отшельник сидит, только ты сначала Лягушку с кочки убери – житья нету от неё! Скоро всех нас поест!

– Да я бы – с радостью, только как же уберу её, если я по уши в трясине увяз?

– А мы тебя вытащим!

– И с теми словами схватили Комарики Макарку лапками за волосы и потянули. (Радостно) А в это время Телята сухую леси;ну принесли, один конец ему подали, за другой все зубами вцепилися, разом дёрнули и вытащили горемычного из болота.

Посидел Макарушка на пенёчке, обсох маленько, да и пустился, куда Комарики ему показывали. Нашёл он Лягушку-Квакушку, взял её, да за пазуху к себе посадил.

– Показали ему Комары то место, где старый Рак-отшельник живёт, и Лысая гора тут же рядом была и дерево на ней росло помидорное.

– Вот удача, так удача! Только вот как теперь Рака из болота вытянуть.

(Подошёл Макар к рачьему логову, поклонился и говорит:)

– Эй, Рачок-мужичок, не сочти за труд, свистни, дружок, на Лысой горе;, зацветёт тогда дерево помидорное, я плоды все соберу, да снесу на Кудыкину гору к Кузькиной матери, и она меня за то в милицию не сдаст.

– Вылез рак из болота, глаза выпучил, усищами своими водит. Посмотрел он на Макарку и говорит человечьим голосом:

– Стар я, мил человек, чтобы по горам бегать, силы уж не те, что тышшу лет назад. Коль надо тебе, ты сам меня на Лысу гору вытянешь. И назад вернуть не забудь.

– Сказал так Рак и обратно в трясину погрузился, сидит и пузыри пускат.

Прикинул Макарка: а в том Раке верных сто пудов будет – без подмоги, явно, не обойтись.

– Ну ладно, я выташшу тебя, я у председателя колхозу трактор попрошу.

– И взошёл тогда Макарушка на Лысую гору, глянул – а кругом – колхозы, доколь глаз видит! И пошёл он в самый ближний – трактор просить.

Пришёл в правление, секретаршу приветил, орешками лесными угостил. Зашёл к председателю в кабинет, шапку снял, поклонилси земно и говорит:

– Не откажи, дяденька, в добром деле.

– Говори, мил человек, с чем пожаловал.

– И рассказал тогда Макарка про беду свою и про Кузькину мать, и про Чёрта, и про Рака, и про трактор.

Выслушал председатель Макара со вниманием и отвечат:

– Ну, это горе-то не беда, Макарушка. Дам я тебе трактор, да только и ты мою просьбу исполнить должон. Дело в том, что коровы мои на ферме доиться перестали. Говорят, птица им надобна для веселья, какую они у проезжих циркачей видали. Жалко, что названия её не запомнили. Помнят только, что кончается оно на букву «У», и что живёт та птица в одной стране, которая Африкой называется. А самое главное, что говорить она может человеческим голосом, может – и по-коровьему. За то и полюбилась она моим бурёнкам да пеструшкам. А когда цирк уехал, затосковали коровки, план по молоку колхоз не выполня;т. Вот ты и привези ка мне птицу энту, а я трактор тебе дам. А чтоб ты попал к месту поскорее, дам я тебе ероплан из фанеры. А телят своих ты пока у нас на ферме оставь.

– На том и расстались. Закручинился Макар, да делать нечего – горюй — не горюй, а дело делать надо.

Попрощался Макарушка с питомцами своими, погоревал маленько, аж скупую мужицкую слезу пустил, сел в ероплан и Лягушку-Квакушку с собой взял – всё ж в пусть-дороге вместе веселее.

Летели они долго. Над лесами, над лугами, над морями-акиянами, прямо в Африку, в степь африканскую, что саванной прозывается. Сели мягко, и то – слава Богу!

Глянул Макарка кругом, а в Африке… чего только там нету! И слоны с носорогами, и тигры с леопардами. А деревья какие чудны;е! Есть такие, право слово, что в три дня вокруг не обойдёшь – баобабами называются. А ещё есть там хитрые деревья – бутылочные. И впрямь, со стороны на бутылку похожие. Когда засуха степь сушит, эти деревья живут себе припеваючи, потому как внутри у них вода прозапас. И много всяких разных чудес ещё в Африке той. Да не видел Макарка только птицы этой самой, что кончается на «У», да разговаривает по-человечьи.

Долго блуждал Макар по степи африканской, совсем от жары истомился. Лягуха, бедная, без воды едва не околела.

Тут и вышли они к реке, что Нилом называется. Макарка это название в школе проходил и запомнил хорошо, потому как и батюшку, и дедушку его тоже Нилом звали; так и его, значит, как подрастёт, Макаром Нилычем звать будут. Будет память на всю жизнь о реке африканской.

Лягушка-то, Лягушка душу отвела в воде с новыми своими подружками. Она, бедолага, так плескалась, да так увлеклась, что чуть крокодилу в пасть не угодила; насилу Макарка успел Лягуху из беды вызволить.

Скоро уж сказка сказывается, да не скоро дело делается.

Взял Макарушка Лягушку, на ладонь посадил и, как бы в шутку, беседу с ней завёл, мол, что; слыхала она от лягушек чужеземных.

И заговорила тут Лягушка (ну, чудеса!) человечьим голосом. Подивился Макар, но слушат во все уши. Поведала она ему, что; услышала она от подружек своих африканских. Рассказали они ей, что живёт неподалёку племя дикарей и что есть у них птица-попугай под именем: КАКАДУ.

– Вот удача, так удача! Ведь это и впрямь та самая птица, о которой председатель колхозу говорил! Потому как название у неё аккурат на «У» оканчивается! Вот так лягушка! Ай да Лягушка! Что б я без тебя делал!? В Африке, ведь, никто по-русски не понимат и, прям, спросить ну совсем не у кого. А у вас, у лягушек, оказывается, везде язык одинаковый.

– И тут-то Лягуха второй раз ловко пригодилась. Пока Макар с ней разговаривал, не увидел он, как подлетела к ним ужасная муха Це-це. Наши-то мухи ей – не чета. Муха такая – всем мухам муха. Тело – с яйцо, голова – с пуговицу добру. Говорят, как ужалит муха эта человека, так он враз и околеет. Правда, нет ли – не проверял.

Летит, значит, к ним эта самая муха и жало своё поганое прямо на Макарку наставила – вот-вот ужалит. А Лягуха-то Квакуха – тут как тут, мигом её своим языком: «Бац!»,- и пришибла, да и проглотила, будто и не было мухи той вовсе.

Подивился Макарушка, сердечно спасительницу свою поблагодарил, и пустились они в путь-дорогу попугая искать.

Шли они шли, долго ли, коротко ли по степям, да по лесам, по болотам, да по горам, и вот к племени дикарей вышли.

Привели дикари путников к вождю ихому. Зашёл Макарка во дворец из бамбука, шапку снял, поклонилси и говорит: так, мол и так, великий государь, не вели, мол, казнить, вели слово молвить.

– Говори, коль пришёл, добрый человек.

– Ему вождь отвечат на чистом русском языке. Подивился Макар, но продолжал:

– Нужна мне до зарезу птица-попугай, а то без неё колхозные коровы доиться перестали, и потому председатель колхозу трактор не даёть, чтобы Рака из болота выташшить, который свистнет на Лысой горе;. А как Рак на Лысой горе свистнет, зацветёт сразу дерево тамошнее, помидорное. Я все помидоры, до единого, соберу и снесу их Кузькиной матери на Кудыкину го;ру, и отдаст тогда Кузькина мать мой дукамент.

(Послушал Вождь Макарку со вниманием, головой покачал и говорит:)

– Есть у нас в деревне птица-попугай, да только не говорит она вовсе. Так что не обессудь. Мы бы рады тебе помочь, да нечем!
Рассказчик

– Ох, закручинился тут Макарушка, запечалился – шутка ли – столько вёрст отмахать, столько бед, лишений пережить и всё – даром? Лягуха-Квакуха ну его утешать! Да, как же его успокоишь?

– Ну, что ж, делать нечего (думает Макар) не судьба, значит, мне дукаментик свой назад возвратить! Придётся мне, тогда в путь-дорогу собираться, свой ероплан искать – обратно восвояси возвращаться.

– Но прежде спытать решил у вождя племени: а можно ли ему на энту птицу диковинную взглянуть, хоть глазком, на прощание. А ещё спросил:

– Откуда Вы, государь, по-русски так хорошо разговаривать умеете?

– Ничего запретного в том, чтобы на попугая посмотреть, я не вижу, а посему сходи и посмотри – он у нас в деревне на центральной площади в клетке сидит. А насчёт русского языка, так это просто совсем – я в России в университете дружбы народов имени Патриса Лумумбы учился, там и разговаривать научился по-вашенскому.

– На том они и распрощались. Вождь занялси; своими царскими делами, а Макар с Лягухой из дворца к центру деревни подали;сь. Подошли к клетке с попугаем. Подивился Макар диковине такой и говорит с чувством так:

– Так вот она какая птица-попугай, который никогда не разговаривал!

– Как это – не разговаривал?! Очень даже разговаривал!

– Макарка, как стоял, так сразу от удивления на землю и сел!

– Вот диво, так диво!!

– Заплясали тут от радости дикари, песни запели, поздравляют друг-друга и Макарку. Послали к вождю с докладом.

Макар от изумления долго в себя приходил, потом попросил Попугая, чтобы тот ему рассказал, отчего он столько лет не разговаривал. И поведал тогда Попугай историю свою:

– Не разговаривал я долго потому, что по туземному ни словечка не понимал, а по-русски со мной никто не общался. А русскому языку научил меня хозяин, который матросом был, на пароходе по морям ходил, по акиянам, по озёрам и по рекам; и в Нил-реку тоже заходил. Тут на Ниле и потерялся я, когда вылетел из клетки с подружками погулять, да заблудился. Поймали меня дикари, да в клетку посадили. Та;к вот, с тех самых пор и живу я в этой деревне. А хозяина моего, как и реку тоже Нилом звали и было это аккурат сто лет тому назад.

– Ещё пуще удивился Макар: а не его ли дед был хозяином этой птицы, ведь он тоже Нилом прозывался?

Тут вождь племени в сопровождении свиты к Макарке подошёл.

Поклонился Макар и всю эту историю, как есть, ему рассказал.

– Ну, раз так, забирай нашего Попугая и пусть он будет твоим и живёт у тебя на добрую память о племени дикарей.

– И отправился Макар с Лягухой и Попугаем домой!

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Долго ли, коротко ли – вернулись они к своему ероплану. Люди-дикари их до самого места довели (так им вождь повелел). Поклонился Макарушка дикарям, сел с Лягухой да Попугаем в ероплан и полетел назад, домой, в колхоз к председателю. И крыльями не забыл на прощание Африке помахать.

А в колхозе его уж ждут не дождутся Телята его любимые, Телята его верные.

Прилетел Макар в колхоз. Встретили его честь по чести, как дорогого гостя. Телята от него ни на шаг!

Попугая Какаду на ферму, на видное место, председатель поместил. Жалко было Макарке с диковиной такой расставаться, да делать нечего – надобно Рака из болота ташшить.

Взял Макарка трактор у председателя колхозу и к болоту отправилси.

Тот злополучный Рак-отшельник, верно, как в трясину врос и корни пустил. Как ни тянули, как ни старались они – не движется Рак с места! Вот незадача, так незадача! Пригорюнился Макарушка; озадачен был не на шутку – вроде бы такие передряги осилил, а тут – загвоздка!

– Слыхала я, Макарушка, что раки всё больше задом пятиться умеют. Попробуй его за хвост подцепить.

– Подивился Макар, но сделал, как она посоветовала: подцепил Рака верёвками за хвост, ну и чтоб вы думали. Тракторист только чуть-чуть газку поддал и вытащил в мгновение ока Рака из болота, и сразу же его на Лысу гору заташшил, и прямо – к дереву помидорному.

И тут Рак-отшельник ка-ак свистнет богатырским посвистом (Рак свистит). Как тут дружно начали распускаться цветы на помидорном дереве, да не по часам, а по минутам. А как цветы опали, так сразу и помидоры наливаться стали, да не по минутам, а прямо на глазах – так быстро, что Макар едва опомнился. И вспомнил он, о чём ему Чёрт Чертович говорил:

(появляется на экране образ Чёрта и говорит:)

– Смотри! Хоть один плод уронишь, сразу все остальные исчезнут!!

– Не на шутку Макар озадачился: как же он помидоры поймать успеет? Прощай, пачпорт!

А Телята его – тут как тут: все под деревом встали, рты поразинули, головы задрали и кажный по помидорине своим ртом поймал, ни одного на землю не обронили. Вот, умные телята!

Макар не нарадуется, от счастья родненьких своих питомцев целует. А тут и колхозники прибежали на шумоток, и председатель ихий. Все Макарку поздравляют, «Макар Нилычем» величают и в обратный путь снаряжают: хлеба, да провизии разной в дорогу собрали, пожелали доброго пути.

Сложил Макар помидоры в котомку, поклонился добрым людям, поблагодарил их за помощь, попросил тракториста назад Рака в болото вернуть, как и обещал, да и подалси; восвояси, на Кудыкину гору к тётушке Кузькиной матери.

Долго ли, коротко ли, а домой дорога, всё ж ближе будет!

Пришли они, Макар, да Телята, куда собирались, а у ворот их давно уж Кузькина мать ждёт. Она-то вовсе не злой была, просто осерчала сгоряча. Пачпорт Макару назад сразу отдала. А за помидоры, всё ж, его поблагодарила… да все их телятам раздала на радостях:

– Угощайтесь, гости дорогие, для кого ж я их ещё выращивала?!

– И Макарушке досталось угощение и Лягушке-Квакушке. Ох, и вкуснятина! Ох, и вкуснятина!

Но самое удивительное впереди было.

Как взяла Лягуха-Квакуха кусочек помидорки, скушала его, так в один миг обернулась… красной де;вицей, краше которой свет не видывал!

И Макар в неё влюбился сразу же!

И рассказала тут де;вица красная Макарушке свою историю:

– Зовут меня Катей. В деревне, где жила я, жил злой колдун по прозванию Бодун. И захотел он силою взять меня себе в жёны.

Но не захотела я замуж идти за нелюбимого. (Появляется изображение ситуации) Так ему прямо и сказала.

Не выдержал тогда колдун такого позора и превратил меня… в лягушку, посадил в глухое болото, а сам от злости лопнул и испарился.

Больше никто и никогда его не видывал. Этот Бодун был таким злобным, что никому не сказал, как снять злые чары.

– Тут все на радостях устроили народное гулянье. А Макар с Катей поженились. Три дня и три ночи гуляли все окрестные деревни на той свадьбе. И я там был, мёд-пиво пил – по усам текло, да в рот не попадало. А ежели и попадало, то очень-очень мало.

Тут и сказочке конец, а кто слушал – молодец!

Сказочник: Семён Герасимов
Сочинено в теплушке выездного караула в 1989 году

Из приключенческих книг и фильмов прекрасно известен стереотипный образ ковбоя с Дикого Запада. Это лихой парень в шляпе-стетсоне с «кольтом» или «винчестером», который гоняет коров, борется с бандитами или проводит время в салуне. Однако настоящая история ковбоев достаточно далека от того, какой ее изображают в массовой культуре. В жизни реального ковбоя было гораздо меньше приключений и больше рутинной работы. Однако это не помешало простым пастухам стать символом своей эпохи.

Новые территории

Появление ковбоев в их «классическом» виде прямо связано с освоением Дикого Запада. В начале XIX в. люди в поисках лучшей доли стали массово переселяться на Великие равнины. Переселенцы-пионеры строили новые поселения и начинали хозяйственную деятельность. Вскоре появились несколько главных маршрутов, связывавших Запад и Восток континента. Начиналась эпоха Дикого Запада.

К тому моменту в Северной Америке имелось достаточно развитое животноводство, но в середине XIX в. начался новый этап его развития. Великие равнины можно было использовать в качестве гигантских пастбищ для разведения скота. Климат и флора прерий позволяли держать скот на открытых пастбищах круглый год. Специфика выпаса коров в такой местности привела к появлению профессии конного пастуха.

Вскоре этих людей стали именовать ковбоями – дословно «коровий парень». Этот термин фактически являлся калькой испанского слова «вакеро». В разных регионах пастухов называли иначе – коупанчер, коухенд и т.д. Однако в массовую культуру вошел именно «ковбой».

Ковбойские будни

В конные пастухи шли все желающие и нуждающиеся в работе. Ими становились переселенцы с восточных районов, мексиканские эмигранты, а с определенного времени даже бывшие чернокожие рабы и индейцы. Для всех работа ковбоем была возможностью получить крышу над головой, деньги и какую-никакую уверенность в завтрашнем дне.

Основной работой ковбоев, работавших группами, была забота о скотине. Коров и быков следовало водить по пастбищам и следить, чтобы они не разбредались. В течение некоторого времени выпас осуществлялся на любых доступных территориях без их раздела между хозяевами. Из-за этого стада смешивались, и ковбоям с разных ранчо приходилось их разделять заново, что было весьма сложной работой.

Одной из главных задач ковбойских бригад являлся перегон скота из одного района в другой. Чаще всего речь шла о доставке стада от мест выпаса к железнодорожным станциям или местам забоя. Целью перегона являлась большая прибыль. В местах разведения цены на коров были скромными – поэтому их гнали в другие районы с иными расценками. Так появились маршруты перегона, начинавшиеся в прериях Техаса и приводившие к станциям Канзаса.

При перегоне группа пастухов на лошадях окружала стадо и вела его в нужном направлении. При этом приходилось следить, чтобы животные не отделялись от стада. Во время перегона существовал риск нападения бандитов-скотокрадов или индейцев, и потому пастухи еще выполняли задачи охраны. Для этого им требовалось оружие – чаще всего ружья, винтовки и прочие образцы, которые можно было достать на Диком Западе.

Работа ковбоя была трудной и занимала много времени. Во время перегона или дежурств на ранчо пастухи развлекались песнями собственного сочинения, легендами и байками, что положило начало ковбойскому фольклору. Также важной частью ковбойской культуры стал прикладной спорт, прямо связанный с основной работой, – броски лассо, укрощение диких лошадей и т.д. К нашему времени все это переродилось в полноценные спортивные дисциплины.

С конца шестидесятых годов XIX в. начали формироваться т.н. ковбойские города. Первым из них считается Абилин (шт. Канзас). Изначально это была железнодорожная станция, но в 1867 г. на ней построили крупнейший в округе скотопригонный двор. Он стал центром местной торговли скотом и привлек массы бизнесменов и ковбоев. Именно благодаря торговле станция превратилась в город, наводненный ковбоями.

Не обходилось и без криминала. В скотоводстве вращались большие деньги, что привлекало внимание сомнительных личностей и организаций. Различные банды пытались красть скот на пастбищах и во время перегонов. Некоторые ковбойские бригады не брезговали кражей скота у коллег для пополнения вверенных стад или для продажи третьим лицам.

Легальные предприятия не всегда находили общий язык, и конкуренция доходила до силовых методов. Хорошо известны т.н. войны в округах Линкольн и Джонсон. Споры о разделении территорий и продаже скота привели к длительным конфликтам и гибели нескольких десятков человек.

Конец эпохи

Считается, что классическая эпоха ковбоев продолжалась всего два десятилетия. Уже в восьмидесятых годах ситуация на рынке скота серьезно изменилась, а вместе с ней поменялась и работа пастухов. Причиной этого стали новые изобретения и развитие инфраструктуры.

Первым ударом по ковбоям стало изобретение колючей проволоки и раздел пастбищ. Теперь коровы паслись только на огороженной территории и не разбредались. Соответственно, сократилась необходимость в пастухах, которые будут собирать их в стадо. Для охраны скота требовалось меньшее число ковбоев.

Вторым фактором стало развитие инфраструктуры. Железные дороги дошли до Техаса, и их станции теперь располагались не слишком далеко от пастбищ. Также в штате открывались собственные перерабатывающие предприятия, которые могли закупать местный скот.

Выпас стад стал проще, а железные дороги позволили сократить продолжительность перегонов. Вместе с этим сократилась и потребность в конных пастухах. Вместе с XIX веком к концу подходила эпоха ковбоев. Впрочем, эта профессия не исчезла полностью. Малые количества ее представителей продолжали работу до сороковых годов XX в. Тогда произошла новая перестройка отрасли, и облик животновода окончательно изменился. Ковбои на лошадях все еще существуют в США, но теперь являются настоящей диковинкой.

Романтика фронтира

Жизнь и работа на Диком Западе была сложной и опасной. В то же время, новый фронтир привлекал внимание жителей более цивилизованных мест. На повышенный интерес горожан отреагировали авторы бульварных романов. Уже в шестидесятых годах XIX в. появляются первые произведения о храбрых пионерах, лихих ковбоях, опасных бандитах и загадочных индейцах.

Освоение новой популярной темы шло полным ходом, и далеко не всегда авторы романов утруждали себя тщательным изучением материала. Основными темами книг были романтика фронтира, приключения и опасности, тогда как простому рутинному труду уделялось минимальное внимание. По сути, Великие равнины становились всего лишь фоном для приключений, а ковбои – очередным воплощением храбрых героев или коварных злодеев. Несмотря на это, такая литература пользовалась спросом.

В 1872 г. Уильям Коди по прозвищу Буффало Билл организовал гастролирующее шоу на тему фронтира и Дикого Запада. За несколько лет труппа разрослась и получила заслуженную известность. Представления Buffalo Bill’s Wild West проходили в разных городах США и Европы. Считается, что именно шоу Буффало Билла сформировало стереотипные образы ковбоя, шерифа, индейца и других персонажей Дикого Запада.

В начале XX в. к литературе и разноплановым шоу добавляется недавно созданный кинематограф. Появляются первые фильмы-вестерны – естественно, приключенческого жанра. Как и в книгах, речь идет о героях и негодяях на фоне фронтира. Через несколько десятилетий кинематографический вестерн попадет на телевидение и приведет к появлению сериалов с ехидным прозвищем «лошадиная опера».

Реальная жизнь и художественные произведения легли в основу целого направления вестерн-спорта. В стилистике Дикого Запада и его обычаев проводятся соревнования по конному спорту, стрельбе и т.д.

Люди и стереотипы

Реальные ковбои, существовавшие во второй половине позапрошлого века, были простыми трудягами-пастухами. За небольшую оплату и крышу над головой они следили за стадами, перегоняли и защищали их. Работа ковбоя была не самой простой и включала массу рутины. Порой выполнение рабочих обязанностей было связано с опасностью для здоровья и жизни. Тем не менее, ковбои делали свою работу, важную для всех окружающих.

Со стороны, для несведущего человека, работа ковбоя могла выглядеть интересной, героической и романтичной, а негативные стороны уходили на второй план. Такое восприятие достаточно быстро привело к формированию нового литературного жанра, который затем дал жизнь нескольким новым направлениям.

По ряду особых причин, художественное отражение жизни и работы «коровьего парня» заметно отличалось от реальности. Эти отличия затем превращались в стереотипы, становившиеся обязательным элементов произведения. В результате образ ковбоя в искусстве зажил своей жизнью, не вполне похожей на реальную работу конных пастухов.

Впрочем, это вряд ли стоит считать проблемой. В свое время ковбои стали более чем интересным явлением и важнейшей составляющей Дикого Запада, а также народного хозяйства развивающихся США. Позже на основе реального образа появился классический художественный, существенно отличающийся от него. Несмотря на заметные отличия и характерную историю появления, оба образа стали важнейшей частью североамериканской культуры и не остались незамеченными за рубежом.

Заметили ош Ы бку Выделите текст и нажмите Ctrl+Enter

admin

Наверх