Как цирковые лошади по кругу

Месяца через три, промозглым туманным днём, классическим для Ленинграда, мы поджидали к завтраку Шостаковича.

— А ты, Нюша, выпьешь рюмочку? — спросил я, откупоривая «маленькую» армянского коньяка.

— Непременно. По погодке.

Дмитрий Дмитриевич пришёл, как всегда, точно в условленное время. Аккуратность, исполнительность, безусловно сдержанное слово, жизненный порядок являлись неизменными свойствами этого музыканта, самого вдохновенного в нашем веке.

Шостакович приподнял рюмку:

— Мне бы хотелось выпить в память Михал Михалыча.

Молча выпили. Мы все по-настоящему любили Зощенко.

— Мне передавали, Дмитрий Дмитриевич, что вы были на его похоронах.

— Да, да, был. Конечно, был. Он лежал в гробу такой красивый.

И, сморщив переносицу под очками, повторил резко и быстро, словно рассердившись на кого-то:

— Очень красивый. Очень, очень.

И сам разлил по рюмкам коньяк.

— Давайте по второй. В его же память. Он был великий писатель.

И опять сердито сморщил переносицу.

— Великий, великий. А вот в покер играл отвратительно! Я терпеть не мог с ним играть. Как дурак он играл. Всегда проигрывал. Помните, как я убежал, швырнув карты? Это, Анатолий Борисович, у вас приключилось, на Кирочной. У Зощенко на руках флеш-рояль был. От короля-флеш. С джокером. А у меня тузовый покер. Так он, дурак, после третьего повышения — открыл меня. А ведь раздеть мог. Я бы лез и лез. Помните?

— Конечно, помню. Разве такие случаи в жизни забываются? Это ведь, Дмитрий Дмитриевич, не вторая или третья любовь.

Шостакович улыбнулся, обрадовался:

— Да-да! Мой тузовый покер нарвался на флеш. Такое в жизни не забывается. Это верно, это верно.

Я был в добрых отношениях с Михал Михалычем больше четверти века. С молодых лет он очень уважительно относился к медицине — к врачам, к аптекам, к лекарствам, к диетам, к медицинской литературе, наивно считая её научной. Здоровья он был неплохого, я бы сказал — среднеинтеллигентского, но обожал лечиться, добросовестно выполняя советы врачей. Он очень боялся умереть. А вот в это трагическое лето, заболев совсем несерьезно, вдруг испугался не умереть. И до последнего вздоха решительно и упорно отказывался от врачей, от лекарств и даже от еды.

Устал. Устал жить. […]

Встретился с Шостаковичем в филармонической ложе. Шестьсот километров, отделяющие Москву от Ленинграда, жестоко развели нас.

— Это сущее безобразие! — сказал Шостакович, сведя брови.

Дело в том, что опять по всей Руси меня прорабатывали за «Наследного принца». Усердствовали в этом (устно и печатно) те дисциплинированные товарищи, которые не читали и не видали моей новой пьесы. Изъяли все стеклографические экземпляры сразу же, а запретили «Наследного принца» накануне московских генеральных репетиций.

— Ничего, ничего, Анатолий Борисович, будет у вас лучше…

Фраза эта меня несколько удивила. Она была неожиданна для Шостаковича.

При Сталине он обычно говорил:

— Ничего, ничего, Анатолий Борисович, будет хуже.

Когда-то в одном эстетствующем доме я любовался превосходным портретом кисти Серова. Но картина была повешена криво. И от этого, рядом с восторгом, во мне всё время пульсировало другое чувство — какое-то раздражение. В жизни необыкновенный Шостакович, выражаясь образно, тоже был «подвешен криво». Требовались очень хорошие нервы, чтобы полностью наслаждаться встречей с ним.

— Говорят, что самоубийство — слабость. Нет, нет! А я уважаю, завидую. Это сила. Завидую Маяковскому, Есенину!

Это сказал мне Шостакович в сорок восьмом году, летом, в Келломяках.

Мариенгоф, Шостакович, Никритина. Конец 30-х годов

До переезда его в Москву мы хорошо дружили. Не было вечерушки у Дмитрия Дмитриевича без нас и в нашем доме без него.

Как-то я гулял с одним остроумцем по Невскому. На углу Караванной появился Шостакович.

— Вот идёт самый обыкновенный гений.

На концерте встретился с Шостаковичем в филармонической ложе. На минуту-другую мне показалось, что его лицо, руки — спокойней, сдержанней, чем обычно. Я обрадовался. Зря обрадовался. Когда заиграл оркестр, Дмитрий Дмитриевич стал нервически покусывать нижнюю губу и чесать — то нос, то подбородок, то возле ушей, то брови. Захотелось с нежностью взять его руки в свои, гладить их, пожимать. Любящая женщина, вероятно, так и поступила бы. Но я никогда не видел возле него любящей женщины. Очень любящей. Не видел женщины с большим сердцем, которое было бы отдано ему. Никто другой из людей, с которыми я в жизни встречался, не имеет на это такого абсолютного права.

После концерта мы сговорились с Дмитрием Дмитриевичем, что он придёт к нам на пельмени.

К сожалению, вместо него пришла открытка:

Дорогие Анна Борисовна и Анатолий Борисович!

После концерта мне пришлось выехать в Москву и поэтому я не позвонил Вам. Надеюсь скоро быть опять в Ленинграде, и тогда мы с Вами встретимся.

Ваш Д. Шостакович

Прошёл год, но мы ещё не встретились.

Мне рассказывали, что он женился на молодой приятной женщине, читающей лекции по истории партии. Берёт ли она его руки в свои и с нежностью гладит их? Дай Бог!

А вот Зинаида Райх покровительственно похлопывала по плечу седовласого Мейерхольда. Это в лучшем случае.

В худшем она, как царевококшайская примадонна, орала при актёрах и актрисах на своего старого мужа — великого «Доктора Дапертутто»:

— Ничтожество. — орала она. — Бездарность.

Что давало ей это омерзительное право? Кровать? Да?

Зинаида Райх и Всеволод Мейерхольд. 30-е годы

«О мёртвых — или хорошо, или ничего». Какая сентиментальная чепуха! Да ещё древнеримская.

По-моему, о мёртвых надо говорить так же, как о живых, — правду. О негодяе, что он бывший негодяй, о стоящем человеке, что он был стоящий.

Шостакович находился тогда на Севере. Если память меня не обманывает — в Архангельске. В солнечный морозный день (было больше тридцати градусов) он в хорошем настроении вышел из гостиницы, чтобы купить в киоске газету. Заплатив двугривенный за московскую «Правду», он тут же на морозе стал просматривать её и сразу увидел жирную «шапку» над подвалом: «СУМБУР ВМЕСТО МУЗЫКИ».

Эту преступную статью написал Заславский, обожавший музыку Шостаковича, считавший его гением. Газетный негодяй написал её по конспекту Сталина.

Шостакович прочитал статью от первой до последней строчки тут же на морозе, не отходя от киоска. У него потемнело в глазах, и чтобы не упасть, он прислонился к стене.

Это рассказал мне сам Дмитрий Дмитриевич. Он забежал к нам на Кирочную в первый же день своего возвращения в Ленинград.

На девятнадцатом году революции Сталину пришла мысль (назовём это так) устроить в Ленинграде «чистку». Он изобрёл способ, который казался ему тонким: обмен паспортов. И десяткам тысяч людей, главным образом дворянам, стали отказывать в них. А эти дворяне давным-давно превратились в добросовестных советских служащих с дешёвенькими портфелями из свиной кожи. За отказом в паспорте следовала немедленная высылка: либо поближе к тундре, либо — к раскалённым пескам Каракума.

Незадолго до этого Шостакович получил новую квартиру. Она была раза в три больше его прежней на улице Марата. Не стоять же квартире пустой, голой. Шостакович наскрёб немного денег, принёс их Софье Васильевне и сказал:

— Пожалуйста, купи, мама, чего-нибудь из мебели.

И уехал по делам в Москву, где пробыл недели две. А когда вернулся в новую квартиру, глазам своим не поверил: в комнатах стояли павловские и александровские стулья красного дерева, столики, шкаф, бюро. Почти в достаточном количестве.

— И всё это, мама, ты купила на те гроши, что я тебе оставил?

— У нас, видишь ли, страшно подешевела мебель, — ответила Софья Васильевна.

— Дворян высылали. Ну, они в спешке чуть ли не даром отдавали вещи. Вот, скажем, это бюро раньше стоило…

И Софья Васильевна стала рассказывать, сколько раньше стоила такая и такая вещь и сколько теперь за неё заплачено.

Дмитрий Дмитриевич посерел. Тонкие губы его сжались.

И, торопливо вынув из кармана записную книжку, он взял со стола карандаш.

Сколько стоили эти стулья до несчастья, мама. А теперь сколько ты заплатила. Где ты их купила. А это бюро. А диван. и т. д.

Софья Васильевна точно отвечала, не совсем понимая, для чего он её об этом спрашивает.

Всё записав своим острым, тонким, шатающимся почерком, Дмитрий Дмитриевич нервно вырвал из книжицы лист и сказал, передавая его матери:

— Я сейчас поеду раздобывать деньги. Хоть из-под земли. А завтра, мама, с утра ты развези их по этим адресам. У всех ведь остались в Ленинграде близкие люди. Они и перешлют деньги — туда, тем… Эти стулья раньше стоили полторы тысячи, ты их купила за четыреста, — верни тысячу сто… И за бюро, и за диван… За всё… У людей, мама, несчастье, как же этим пользоваться. Правда, мама.

— Я, разумеется, сделала всё так, как хотел Митя, — сказала мне Софья Васильевна.

Пожалуй, обыкновенная порядочность. Но как же нам не хватает её в жизни! Этой обыкновенной порядочности!

Так же, как и после встречи с Шостаковичем — за покерным столом или за стопкой водки в Келломяжском шалмане, или за именинным пирогом у нас, или за пельменями у него — словом, всегда я мысленно говорил себе: «Да, именно этот человек мог написать «Леди Макбет», «Пятую симфонию», «Седьмую симфонию» и т. д.».

А ведь бывает и по-другому. Раза три-четыре мне довелось разговаривать с одним очень знаменитым артистом (Хмелёвым). И всякий раз была в разговоре тема: театр, пьеса, музыка, художники, политика. Однако потом, на улице, я разводил руками: «Неужели это тот самый человек, который так замечательно играет и то, и то, и то. Играет, чёрт побери, с божественной глубиной Толстого, с чеховской тонкостью, с дьявольским умом Горького. Вот поди-ты. А сам…»

И опять разводил руками: «Откуда бы. Ничего не понимаю!»

Когда женщина по-настоящему курит — папироса торчит у неё в углу рта гораздо профессиональней, чем у мужчины. Она глубже затягивается. И гораздо энергичней выпускает дым из ноздрей.

В этом, конечно, нет разврата. Но мне кажется, что-то говорит о развратности таких женщин. Они сидят, обычно закинув ногу на ногу, и на их колено можно положить руку с большей уверенностью.

Во время короткого расцвета бывшего Михайловского театра (вторая половина двадцатых годов) там пошла первая опера Шостаковича «Нос». Замечательная опера. Острая, дерзкая, по-гоголевски гротесковая и новая в каждой своей музыкальной фразе. Успех у «Носа» был необычайный. Но у немногих. А «болото», как ему — болоту — и полагается, отвратительно заквакало всем своим внушительным лягушачьим хором.

Очень долго после этого Шостакович повторял:

— Тот, кто враг «Носа», — мой враг.

Я понимал Дмитрия Дмитриевича.

И сегодня — на пороге старости — скажу, как в юности:

— Тот, кто враг моей «Бессмертной трилогии» (то есть «Романа без вранья», «Моего века…» и вот этой книги), — тот мой враг.

Правда, покамест врагов у последних двух вещей совсем мало. Пожалуй, одна Вера Фёдоровна Панова. Ведь читают по рукописи, и только избранные. Чаще всего, разумеется, избранные мной.

Панова прочла как редактор «Ленинградского альманаха». Не желая показать свою совершенно нормальную трусость в этой должности, она предпочла прикинуться дурой.

А это ей трудно.

Это было в конце сталинских сороковых годов.

Келломяки. Почему-то не льёт дождь. Я прихожу на вокзал, чтобы встретить Никритину. Она обещала вернуться пятичасовым, но задержалась на репетиции, и вместо неё я неожиданно встретил Шостаковича.

— Зайдём, Анатолий Борисович, в шалман.

Он своими тремя столиками раскинулся напротив станции.

— Выпьем по сто грамм. У меня сегодня большой день.

И Дмитрий Дмитриевич улыбается саркастически. Не люблю я этого слова, но другое (хорошее) не приходит в голову.

Садимся за деревянный кривой столик, к счастью, не покрытый облупившейся липкой клеёнкой. Девушка в белом переднике приносит нам тёплую водку и на чёрством хлебе заветренную полтавскую колбасу.

— Так вот, Анатолий Борисович, являюсь я сегодня в Консерваторию… А перед тем как войти в класс, случайно останавливаюсь перед «доской объявлений» и читаю…

Он делает паузу и с той же улыбкой потирает руки.

— Читаю, что меня выгнали из профессоров.

— Узнаю, значит, об этом из приказа, наклеенного на доску.

— Ну, выпьем, Анатолий Борисович.

— Есть за что! — говорю я.

И мы сдвигаем зеленоватые стаканы.

Анатолий Мариенгоф вспоминает о своих встречах с Дмитрием Шостаковичем на протяжении всей рукописи «Это вам, потомки». Здесь эти воспоминания приведены именно в той последовательности, в которой они идут у Мариенгофа, и практически без сокращений. Это не хронологическая последовательность: например, первый фрагмент воспоминаний относится к осени 1958 года («месяца через три» после смерти Михаила Зощенко и менее чем за четыре года до смерти самого Мариенгофа).

Отношение Мариенгофа к Зинаиде Райх, в очередной раз продемонстрированное им в одном из публикуемых выше фрагментов, имеет, на мой взгляд, глубоко личный характер и уходит своими корнями в те времена, когда Зинаида Райх была женой Сергея Есенина, а Анатолий Мариенгоф — его ближайшим другом. Разумеется, Мариенгоф в своих воспоминаниях о Зинаиде как жене Мейерхольда едва ли грешит против фактов, но, как мне кажется, нередко «перехлёстывает» в словах.

Упомянутая Мариенгофом редакционная статья газеты «Правда» («Сумбур вместо музыки») появилась 28 января 1936 года. Вполне в духе того времени, автор статьи не скупился в ней на крепкие выражения по поводу оперы Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда»:

На сцене пение заменено криком. Если композитору случается попасть на дорожку простой и понятной мелодии, то он немедленно, словно испугавшись такой беды, бросается в дебри музыкального сумбура, местами превращающегося в какофонию. Выразительность, которой требует слушатель, заменена бешеным ритмом…

И всё это грубо, примитивно, вульгарно. Музыка крякает, ухает, пыхтит, задыхается, чтобы как можно натуральнее изобразить любовные сцены. И «любовь» размазана во всей опере в самой вульгарной форме. Купеческая двуспальная кровать занимает центральное место в оформлении. На ней разрешаются все «проблемы»…

Наши театры приложили немало труда, чтобы тщательно поставить оперу Шостаковича. Актёры обнаружили значительный талант в преодолении шума, крика и скрежета оркестра. Драматической игрой они старались возместить мелодийное убожество оперы…

Следует, вероятно, также сказать, что в своих воспоминаниях Мариенгоф не один раз и чрезвычайно негативно отзывается о Сталине, невольно противопоставляя его Ленину и «его старой большевистской гвардии», «идеалистам-интеллигентам с бородками второй половины XIX века». В этом Мариенгоф ничем не отличается от интеллигентов второй половины уже XX века, которые очевидные политические различия между ленинизмом и сталинизмом неизвестно почему распространяли и на наиболее для них важную и близкую сферу нравственности .

Елена Иваницкая сообщает:
«Я поняла, в чём заключается наш “особый путь”. Вот в чём: каждое поколение вынуждено начинать с нуля.
Деревянная Россия целиком выгорала каждые 25–30 лет – и погорельцам всё приходилось начинать заново. На языке современной экономической социологии это называется “декапитализацией поколений”.
В XX веке, провозгласив строительство коммунизма, страна унаследовала не имущество предков, а это несчастье. Пожары в прямом и переносном смысле слова раз за разом приводили к утрате материального, социального и культурного капитала. Боюсь, что и сейчас происходит то же самое». (Фейсбук, 7 апреля 2017 г.)

Кривая общественного развития вырисовывается простая: это круг декапитализации, государственного террора и рабской психологии, краткое описание которой может быть дано афоризмом «Настоящий россиянин должен за свою жизнь построить Ротенбергу дом, родить сына-ополченца и извиниться перед Кадыровым».

Конечно, есть исторические причины. В коллективной монографии «Социокультурные основания и смысл большевизма» показано, что большевизм это архаизация страны по образцу допетровских времён – тех времён, когда крестьяне окончательно были лишены свободы и стали собственностью феодала (до 1861-го), а затем – феодального, играющего в социальную общину государства (с 1927 по 1974 гг.).
И вот после 1999 года, после полутора десятка лет усилий вытащить общество из этого застоя рабьей психологии, власть была захвачена группой лиц отнюдь не с историческим масштабом мышления. Путиномика, собственно, есть тот самый государственно-монополистический капитализм в канун, если не социалистической, так социальной революции. Это не значит, что события обязательно будут кровавыми – таковыми их могут сделать только упорно загоняющие нацию в тупик деканы диевы, доценты донских и прочие лицемеры.

Как им это удаётся? Втягивать россиян в войны, экспроприации, депортации, оправдывать бесхозяйственность и нищету, *реновации и государственный терроризм удаётся путём разжижения мозгов некоторой части российского населения, в которой стадное (отнюдь не коллективное) начало преобладает над индивидуальным. Отчасти поэтому «всенародный одобрям-с» известен как «вата».

В «кодексе ватника» Владимир Гаврилюк определяет основные признаки этой достаточно обширной социальной группы (Фейсбук, 8 апреля 2017 г.):
– ностальгия по СССР и советчине;
– ненависть к внутренним и внешним “врагам, развалившим великую державу”, которую “все боялись”;
– ненависть к “западу”, в особенности, к США и вообще ко всему “либеральному интернационалу”;
– преклонение перед Иваном Грозным и Сталиным как перед вождями, олицетворяющими «сильную руку»;
– признание права вождя репрессировать и уничтожать любое число реальных или мнимых противников;
– предпочтение движений и партий фашистского толка – НОД, СЕРБ, КПРФ;
– поддержка политики ограничения политических, экономических и личных прав и свобод граждан, преследования инакомыслящих;
– сексизм и гомофобия.

Всё это древнее, дремучее мироощущение язычника – старая, с трудом переваримая, но привычная архаика. И если не выбраться из неё, будут снова декапитализация, рвань, лизоблюдство, проклятия врагам, не дающим построить светлое будущее, силовики и террористы, а может, и террористы-силовики.

И тогда снова и снова, семья за семьёй, поколение за поколением непрестанно сжимающейся-расширяющейся в границах страны мужья будут повторять своим подругам, что, словами А. Мариенгофа:

С тобою, нежная подруга
И верный друг,
Как цирковые лошади по кругу,
Мы проскакали жизни круг.

Похожие цитаты

Мы, цирковые, цирковых не бросаем!

Мадам думает, что сможет проскакать по этим колдобинам на своем задохлике? Мадам большая оптимистка? Ну-ну.

о проезде по бездорожью

Чу — дальний выстрел! прожужжала
Шальная пуля. славный звук.
Вот крик — и снова все вокруг
Затихло. но жара уж спала,
Ведут коней на водопой,
Зашевелилася пехота;
Вот проскакал один, другой!
Шум, говор. Где вторая рота?
Что, вьючить? — что же капитан?
Повозки выдвигайте живо!
Савельич! Ой ли — Дай огниво!
Подъем ударил барабан —
Гудит музыка полковая;
Между колоннами въезжая,
Звенят орудья. Генерал
Вперед со свитой поскакал.

Мы в прежние времена вернулись, как будто… Я верхом был, ночью блуждал по горам, через тот перевал проходил. Было холодно. Снег кругом лежал… Вдруг вижу — он скачет мимо меня молча, без остановки. Проскакал… Он в одеяло свое завернулся, опустил голову… Вот он проскакал, и я увидел в руках его огонь. Он его, по старинке, в роге вез. Я и увидел рог. Он горел изнутри молочным, лунным светом. И я понял во сне, что он вперед поскакал. И разведет костер там, в неизвестной дали, где мрак и холод. И, когда бы я ни пришел, он ждет меня там… И после этого я проснулся.

Автор: Варвара ЖУРАВКИНА
Номер журнала: GM №8(175)/2017
Фото: Руслан Шамуков/ТАСС

Бесплатная электронная версия «Золотого Мустанга» — с любого устройства!

Свежий номер «Золотого Мустанга» — бесплатно в электронном виде!

Минспорта РФ внесет изменения в порядок присвоения и подтверждения спортивных званий и разрядов

Успехи российских лошадей в Швеции

Сгорела конюшня в Зарайске

© 1997-2014 OOO «Голд Мустанг»

Информационно-аналитический журнал
ООО «Голд Мустанг»

Издание зарегистрировано в Комитете РФ по печати, регистрационный номер ПИ №ФС77-26476.
Редакция не несет ответственность за достоверность рекламных материалов.

При предоставлении Заказчиком готового рекламного макета, Заказчик гарантирует соблюдение авторских прав (интеллектуальной собственности) третьих лиц на произведения, включенные в рекламу.

Мнение редакции не всегда совпадает с мнением авторов.
Перепечатка материалов возможна только с письменного разрешения редакции.

Будущие звезды цирка могут появиться на свет на конезаводе или даже в колхозе – главное, чтобы их вовремя заметил дрессировщик. Легко ли всегда ходить по кругу циркового манежа, выяснял Sputnik.

О лошадях, своих «детках», дрессировщик Белорусского государственного цирка Руслан Лазаров может говорит часами. Животные, как люди, – у каждого свой характер. Есть в цирке хитрецы, которые стараются «откосить» от работы. А есть трудоголики, вкалывающие за себя и того парня за сухарик.

Когда эти прекрасные животные гарцуют на сцене, все выглядит легко и празднично. Совсем не так – за кулисами. Проект Sputnik «Изнанка профессии» – о той части простой и сложной работы, которую не увидеть обывателю. И пусть профессионалы сами рассказывают о невидимой стороне своей работы, без наших комментариев.

Девочки везде девочки

В цирке работают с жеребцами. В дрессуре они легче, чем девочки. Я вообще за свою практику лишь однажды цирковую кобылу встречал – в одном из европейских цирков. Знаете, девушки они везде девушки. И у лошадей есть свои капризы.

В нашей команде – несколько тракенов (жеребцов тракененской породы – Sputnik), орловских рысаков. Остальные – обычные белорусские упряжные, которых мы заказываем в колхозах и на конезаводах.

С чистопородными проще работать – полукровки бывают непослушными. Хотя такие лошади более выносливые – работяги.

У каждого коня свой характер. Есть у нас парочка, я бы сказал, вредных по натуре. Одного Терек зовут. Характер своеобразный. Упрямый. Может укусить. Хотя дрессировать его было легко – хорошо все схватывал. Что я делаю, если он сопротивляется? Тоже сопротивляться начинаю, а там у кого силенок уже больше хватит.

Второго коня я до конца еще не раскусил. Одно выступление отрабатывает хорошо, потом два может запороть. То ли он пугается, то ли специально так делает.

Кстати, зовут его Руслан, как и меня. Ну, так получилось. Лошади к нам приходят уже с кличками. Свои имена они знают, понимают, когда именно к ним обращаются. Но с этим конем мы решили привычку поменять – зовем его Ржавый, Рыжий. Вообще он интересный, необычный. Похож на иноходца.

Остаться без сладенького

Травм за время моей работы было много. Про выломанные пальцы я уже молчу. Причиной может быть что угодно. Иногда лошадь не доспала. Поэтому, заходя в денник, коня всегда нужно окликнуть для начала. Бывает, что с перепугу может укусить.

Однажды выполнял трюк: спустился под живот коню, а он внезапно поскользнулся. Откуда вода на манеже взялась, не знаю. Я оказался под ним, и меня разорвало. Конь наступил мне на брюшную полость. Была гематома, делали операцию.

To view this video please enable JavaScript, and consider upgrading to a web browser that supports HTML5 video

В цирке мы стараемся без рукоприкладства обходиться. Многие лошади приходят к нам еще жеребятами. Ты их дрессируешь, приручаешь. Они уже твоя семья – разве тут ударишь? Голосом обычно работаем. Самое худшее для коня – когда его лишают лакомства. После репетиций для лошадей выставляют тазики с сухариками и морковкой. Если этого нет, для них это самое обидное, по-моему.

Малыш на манеже

В нашем цирке лошади трюки не выполняют. Мы используем джигитовку. Главное – чтобы конь ровным галопом шел, не притормаживал. Научить этому – самая сложная часть работы.

Никогда не знаешь, за сколько подготовишь коня. Все по-разному к работе относятся. Кто-то ленится, кто-то, наоборот, за морковку или за сухарик начинает быстрее слушаться и выполнять команды.

Последнюю лошадь за месяц выдрессировали. Но она пришла к нам уже «под седлом».

Сейчас появился жеребенок. Ему два года: по лошадиным меркам, вообще малыш. Пока выпускам его на манеж после репетиций и просто гоняем. Как для взрослого, выставляем ему тазик с морковкой. Тоже хитрюга. Первые три раза хорошо отходил, на четвертый вышел и сразу тазик искать стал, ему никакой репетиции уже не надо.

Лошади очень умные. Просто специально это скрывают иногда.

Сложно ли мне повторять одно и то же каждый день? В этой ситуации говорю, что артисты тоже живые. Конечно, бывают срывы. Но я стараюсь сильно не загоняться по этому поводу. Приезжаю домой, закрываюсь в комнате, включаю танки. А назавтра все по новой.

Чем занимается «Гринпис»?

Какой советский цирк без животных. Так испокон веков повелось. Мне до сих пор непонятно, что из себя представляет «Гринпис». Мы когда в Израиле работали, их волонтеры приехали к нам, закрылись в клетках, весь день сидели. Начали статьи писать, что мучают животных. Хотя мы им предлагали: пожалуйста, проходите, смотрите, это же не закрытая территория. А финалом этой истории стало то, что в конце дня им привезли еду из «Макдональдса». Извините, какой вы «Гринпис», если вы едите животных. Как мне кажется, это движение, главная цель которого показать себя.

На мой взгляд, запрещать животных в цирке нельзя. Но контроль за их состоянием ввести нужно, особенно потому как в последнее время появляется много цирков-однодневок.

У нас содержится девять лошадей. Все живут в конюшне при цирке. Заботятся о них служащие. Все они ребята со стажем, у многих свои конюшни. Поэтому за животных я особо не переживаю.

Американцы, которые перекричат стадион

Какой он, идеальный зритель? Это человек, который ведет себя аккуратно – не выбегает на манеж и не подходит к нему близко. И самое главное – не пользуется лазерными указками. Ладно, артисту в глаза это попадет. Конь идет ровно, человек в трюке. Если лошадь головой дернула – все, сбивается темп. Конь может поскользнуться, может споткнуться.

Мы нередко путешествуем. Больше всего меня впечатлила, наверное, Япония. Серьезный прокатчик, хорошие условия и зарплата. И сама страна интересная. Зритель там очень необычный.

У меня знакомый в Америке работал. Говорит, там если на выступление придет четверть зала, люди все равно переорут любой стадион, потому что они пришли отдыхать. Японцы другие. Если они будет сидеть и хлопать – для них это высший уровень. А если еще автограф подойдут возьмут – ты просто царь и бог. Они неэмоциональные, поэтому так ценна каждая эмоция.

В Беларуси очень теплый зритель, об этом мне не раз говорили коллеги, которые приезжали к нам с гастролями. Зал хорошо раскачивается. Когда выходишь на манеж и тишина – непонятно, для кого работаешь, начинаются мысли всякие: может со мной что-то не так. А здесь зритель сразу открывается.

В цирке «с опилок»

По профессии я артист цирка. Всю жизнь занимаюсь джигитовкой. Всему меня научил отец – заслуженный артист Северной Осетии, артист Белгосцирка Борис Лазаров.

Династия началась с него. В семь лет он стал заниматься в конном клубе на Северном Кавказе, откуда родом. Его дядей был знаменитый джигит Казбек Нугзаров, который выступал со своей труппой в советском цирке. Он рассмотрел в моем отце талант и забрал к себе. Папа всю жизнь с лошадьми проработал и меня научил.

Моя супруга Валерия тоже дрессировщица. Ее родители также работали в цирке. Я уже себя не представляю в другой профессии. Потому что с малых лет, как говорят у нас, с опилок, в цирке. В семь лет начал работать в джигитовке, в манеж вообще попал года в два.

С другими животными даже и не думал работать. Считаю, что каждый должен заниматься тем, что ему предназначено.

Читайте также:

  • Изнанка профессии: балерина, которая прощает спящих зрителей
  • Изнанка профессии: машинист метро, который всегда видит свет в конце тоннеля
  • Изнанка профессии: дегустатор алкоголя, которой завидуют друзья

Дрессировщик Сарват Бегбуди: “После лошади никакой хищник не страшен”

02.07.2010 в 20:18, просмотров: 9809

Бегбуди нынче “повязан” контрактами с Китаем, уж два года не вылезает из гигантского цирка в Гуанчжоу, работая там на износ, без выходных; перехватить его в Москве непросто — занимаем тесный кабинетик в Уголке Дурова. Сарват, кстати, плоть и кровь дуровской фамилии…

Лошадь — что кот в мешке

— Я на манеже с 1958 года, — начинает дядя Слава, — не возражаете, если закурю? Начинал еще с мамой — известной гротеск-наездницей. Это когда, стоя на лошади, прыгаешь через всякие обручи, ленты. Вот сколько себя помню — то сяду на коня, то встану… И как-то приглядывался, приглядывался. К дрессуре вдруг потянуло. В 13 лет уж ассистировал своему отчиму — Юрию Владимировичу Дурову; позже он разрешил мне взять “на пробу” куниц, лисиц, дал зебру. А мне тогда все равно было — что куница, что зебра. Не знал, что зебра так сложна в дрессуре…

— Но все-таки вам подчинилась?

— Ну как — подчинилась? Вальсировала, прыгала через высокий барьер — получается, да. Потом, после кончины Дурова, был вторым дрессировщиком у Юрия Юрьевича, занимался со слонами, отрепетировав пару трюков. Основным амплуа чуть ли не всю жизнь было жонглерство на лошади, но параллельно брал “на воспитание” и слонов, шимпанзе, носорога, жирафа… Позже и тигры появились: на гастролях в Штатах встретил приятеля, а у него — белые тигры. И как по заказу, только что четверо котят родились — два мальчика, две девочки. Слово за слово, повели переговоры, мой импресарио выкупил их по 40 тысяч за особь. Их тогда было всего 160 на всем земном шаре. Мои дали потомство — их стало 13!

— Неудивительно, ведь Сарват — это богатство. А белые чем-то отличаются от обычных в поведении?

— Они более интеллигентные, нежные. Это ж все-таки аномальное явление — тигр должен быть рыжим. Живут они не меньше, но, скажем, чаще страдают болезнями почек. За этим надо тщательно следить, вовремя лечить… Ну вот, а когда я разошелся с женою Ольгой, то весь аттракцион оставил ей. И надо отдать должное — тигров она сохранила, молодец, не бросила! Это ж надо — вести номер с 1989 года! Я полностью переключился на лошадей…

— У вас на руках перебывали все — так какие животные наиболее сложны в дрессуре?

— Лошади, зебры. Копытные вообще. Они непредсказуемые. Табун, понимаете? Как их приручишь? Это только вам в кино показывают, какие лошади умные. Лошадь — это… если взять хищника, ему приходится все время думать, где достать еду, откуда подбежать, как перекрыть жертве дорогу, все выстроено в мозгу. А лошадь что? Лошадь пасется. Какая-то опасность — что она делает? Бежит куда попало! Так же и здесь. Трудно даже в физическом смысле — надо ее удержать, берешь-то дикую, стояла там где-то на конезаводе… с ними ж ничего не делают там. В возрасте двух годочков — оптимально. А они себе взрослеют, начинают кусаться. Это как кота в мешке…

— То есть актер из лошади может не получиться?

— Естественно! Ничего заранее не ясно. Подбираешь-то по экстерьеру — по фигурке там, чтоб на манеже был вид красивый. А что у нее в голове. Окажется, например, злая. Либо по жизни злая, либо нетерпимая к другим лошадям. Так кидаются друг на друга, что святых выноси. Или обратная история — слишком пугливая, невозможно работать. Беруши ей ватные пытаешься в уши вставить, чтоб не так был громок оркестр.

— Ну хорошо, а носороги-то с жирафами вам зачем были нужны?

— Ну как? Дело новое, невиданное, для публики интересное. Хотя да, тех же жирафов очень трудно перевозить, содержать. Жираф у меня был из Голландии… ужасно недалекий. Не этот конкретно, а все они такие.

— А может, просто человек не нашел к ним правильных ходов?

— Не-е-е. Даже именитый натуралист Брэм писал, что ни жираф, ни носорог дрессировке не поддаются. Тот же носорог любопытен тем, что просто смотришь на него — получаешь удовольствие. И более ничего. Жираф же работал у меня в номере с двумя слонами и шимпанзе; рысью они бегать не умеют, только галопом, вот он и прыгал через барьер, ходил “восьмерками”, голову нагибал…

— Помню, как в цирк позвали на представление с удавами да крокодилами. Ну и что? Их просто вынесли…

— Ну да, ничего не поделаешь — рот откроешь, рот закроешь, всё. Не-е-е, жирафы, зебры, антилопы гну — полные идиоты. Пони еще бывают противными. Верблюды, напротив, умные.

Ни разу не покусанный

— У вас просто фантастическая ситуация: никто — ни тигр, ни лошадь — вас толком ни разу не укусил… Нет, слава богу, но это что — интуиция?

— Даже не могу сказать, очевидно, просто везло. Даже с пистолетом не ходил. Да и пистолет-то — пугач, только хлопает. А так — где-то висит, болтается, мешает работать. Я его снял, в старый носок завернул, вот он и заныкан. Старый такой револьвер: еще клеймо помню — “Императорский тульский оружейный завод”. Вообще никакой страховки не было! Даже без пожарного брандспойта обходился, без воды… нормально. Хотя иной раз в манеже такие драки белые тигры устраивали — причем папа с сыном, ух! Остальные драку видят — немедленно подключаются.

— Но и лошадки заскучать не давали.

— Конечно. Дрессура лошадей вроде неопасная, не хищники, но она — на качество: дрессировщик лошадей выдрессирует любых животных, тех же тигров — запросто! Я же работал с тиграми точно по такой же схеме, как и с лошадьми. А вот дрессировщик тигров вряд ли сможет сладить с лошадками, слишком разные школы…

Вот, скажем, задействовано максимально в номере 12 особей. Бегут по манежу. И не дай бог одна из них упадет. Сразу потянет остальных. Что ж, бывало и такое. “Подыграет” лошадка, в смысле поскользнется — и ага: куча-мала. Впрочем, они довольно быстро поднимаются. Так что дело такое… жутковатое. Особенно если ты при этом на ней стоишь…

— А какие породы для цирка предпочтительны?

— Вот мы с женой Светланой сделали сначала очень красивый номер из шестерки вороных фризов. Знатная голландская порода, лохматые ноги, большие гривы и хвосты. Боги! А позже я купил липицианов (названы по местечку Липице в бывшей Югославии), эти вообще… их (и только их) показывают на торжественных парадных выездках в Венской школе, целый театр! Вообще для дрессуры берут арабов, они некрупные, ноги хорошие. А вот липицианы и особенно фризы — лошади более тяжелые, упряжные, массивные, хотя и вертлявые.

— А ведь часто по красоте лидируют ахалтекинцы, кабардинцы…

— Так-то оно так, красивые, да. Но часто — злые, диковатые. Вон тех же ахалтекинцев сложно ввести в большую группу, они — одиночки, звери! Да и более распространенные арабы бывают злыми: чуть тронешь его…

Хлыстом так важно не попасть

— Вы сказали о важности школы дрессуры…

— Один мой друг — замечательный немецкий дрессировщик — всегда приговаривал: “Им, лошадям, как детям, сначала надо преподать азы — что такое A, B и C. Будут это знать — остальное пойдет как по маслу”. А что перво-наперво должен уметь дрессировщик?

— Сидеть верхом?

— Нет! Дрессировщик должен уметь владеть шамбольером (шамбарьером — в иной транскрипции) и фарпайчем! Шамбольер, чтобы знали, — это такой длинный хлыст. Палка и ремень из кожи. Но ведь он совсем не для того, чтобы лупить лошадей, правда? Им просто управляешь — издаешь щелчок, а лошадь уже знает: внимание, перестроение! Иначе никак — она же, как мы называем, “на свободе” — то есть на большом удалении от тебя и без всадника.

— А если все-таки попасть по ней? Больно же…

— Смотря как попадешь. Посылать хлыст надо потихонечку, так сладко-сладко делать, она уже знает, что от нее хотят. Если же в драку кидается — даешь “укус” чуть сильнее, построже, чтоб на этот раз попало, чуть-чуть-чуть ужалило. Такому жесту и приучаем поначалу. Имя, разумеется, надо дать. Идет группа, один молодой начинает дурака валять — кусать впереди идущую лошадку за ноги или за хвост, всё — даешь кличку в голос: “Орлик!”. Он — сразу “ушки на макушке”, знает, что по его честь… Или в парах когда бегут — тоже зачастую кусаться начинают, надо разводить. Тут и фарпайч пригодится, для “ближнего боя”…

Владеть хлыстами — искусство. Не рыбак? Уметь надо — закидывать. А сейчас даже этого никто не знает. Репетируешь часами… можно на баночках. Попасть надо точно, ведь не дай бог в глаз! Бегут шесть лошадей веером, одна начинает дурить, так именно этой одной надо легонько по уху — сверху, сбоку, из любых положений!

— А у вас как — мальчики-девочки или.

— Нет, только мальчики. Есть выражение — “кобыла в охоте”, это когда она мальчика хочет. Так вот, когда она мальчика хочет — лучше с зубастыми тиграми работать, чем с такой кобылой. Не дай бог. Кобылы частенько только в номерах с пони… а у нас — нет, жеребцы! Причем не кастраты, кастратов не люблю — они хоть и более податливые, но сникшие, жеребцы же — огонь! С ними пусть сложнее, но красивее, свежее! Но кобылу давать им нельзя… Один раз попробуют — всё. Так что цирковые лошади потомства не приносят.

— То, что у вас было 12 лошадей в одном манеже, — это максимально?

— Нет, у иных бывало и 16, и 24. Но они уже кучей идут, там в принципе ничего не увидишь, одна сплошная каша. И какие-либо перестроения выделывать на таком количестве практически невозможно. 12 лошадей как раз замыкают круг, а если их больше — то надо выводить в парах, не помещаются, трюки не сделать… Нет, за рубежом обычно 8—10, это оптимально.

— А почему лошадки бегут всегда против часовой стрелки?

— Цирк начинался с лошадей, было много конных жанров — не только дрессура, но и жокеи-наездники. А у наездников толчковая нога, как правило, левая. Когда вы прыгаете в высоту — какой ногой толкаетесь? Не замечали? 90% людей левой отталкиваются, вот и повелось, что кружатся лошади против стрелки. Да и шамбольер пришлось бы (если по часовой) в левой руке держать, что неудобно.

И старичков своих прокормим!

— Все ли конные жанры развиты сейчас?

— Я бы переформулировал так: сейчас все конные жанры у нас неразвиты. Все плохо! Нет, за рубежом тоже хиреет конный цирк, жокеев практически нет (хотя мы помним великие династии — Шумана, Кни, Альтхофа). Что касается “свободы” (дрессура на перестроение большого числа лошадей в манеже без наездника), то старые мастера поумирали, а молодые ничего не хотят… Тут же огромное количество премудростей: и какое железо, и почему лошадь рот открывает, и когда надо шоры надевать, когда уши ваткой затыкать, какую музыку заводить… С лошадьми так: век живи — век учись, постоянно что-то новое для себя открываешь. Такой секретик, который потом вытянет полдела.

— Ну почему, я часто вижу джигитов…

— Джигитов — валом. А-а… Что там? Лишь бы сильные руки были, чтобы подтянуться. Опасно? Да. Если лошадь споткнется. Или сам дурак, провиснешь. Тогда начнет мотать. А так… уж поверьте: жокеи — да, сложно. Это сальто-мортале на лошадях; или взять гротеск-наездниц — тоже долго учишься.

— Вы объездили весь мир, насколько сейчас проблемно соваться куда-либо с лошадьми, ведь столько запретов?

— Да нет, лошадь же — домашнее животное. Это в Швецию, в Англию категорический запрет на ввоз хищников, диких, а так… Ну, листовки иной раз разбросают. А вот публика, правда, везде разная. У нас обычно — аплодируют себе и аплодируют, привычно. А в Китае или Гонконге все вдруг вскочат враз: а-а-а-а-а! И сразу смолкают, сидят. Как включили и выключили. Я обычно Голландию и Америку вспоминаю — вот там, как у нас говорят, кушался я здорово. Спилберг, Чак Норрис приходили с тигрятами фотографироваться. Потом была Новая Зеландия — знаете, как на картинке: идет Иисус Христос среди зеленых холмиков и пасущихся барашков. Вот все то же самое, только без Иисуса Христа, большая деревня! Впрочем, лошадки там плохо жару переносили…

— А как переносят сейчас в Китае? Вы же нынче там…

— Да, представьте: на окраине Гуанчжоу — огромнейший парк, где и цирки, кинотеатры, магазины, горки — все что хочешь! С таким размахом это все, диву даешься. Но выходных у меня нет (что вы — там есть люди, которые по 8 лет без единого уик-энда отпахали!): утром репетиция на обычном манеже, потом едешь в этот самый новый цирк на 8000 мест на манеж большой — это, простите, не 13 метров как у всех, а 21! Целый год я для них репетировал номер с голландскими фризами; лошадки поначалу очень тяжело дышали, думал — не выживут при их климате, но ничего, обошлось.

— Когда лошадь стареет, куда ее девать? Вы сдавали?

— Да нет, возил с собою потихонечку. Так многие делают; главк (имею в виду Росгосцирк, пока я оттуда не ушел) на это глаза закрывает, какая разница — в машине везешь двух лошадей или четырех, все равно фура едет; прокормить — всегда прокормишь, овес, сено, без проблем. Тебе ж не порцией выдают, набивают сразу сенник, а лошадь, скажу вам, все равно своей нормы не съедает, ей же тяжело потом будет. Ну вот, и возишь с собой этих старых, а работаешь на других. Тянешь их лет до 20, это на человечий лад — умножай на три. Так что стараемся пенсионеров своих продержать, пока не падут. А как иначе? Иначе не по-людски…

Опубликован в газете «Московский комсомолец» №25391 от 3 июля 2010

bskamalov

Игорь Шкурин apxiv когда занимался лошадьми отмечал связь ЛОШАДЬ — КРУГ — ЦИРК.

Смотрим киношку 1921 года :

Как бы шивилизованная Германщина и некое подобие «Лунапарка» времен СССР .

Городскому планктону дают возможность покататься на ЛОШАДИ по КРУГУ.

Тут же метатели ножей и прочие прибамбасы передвижного ЦИРКА или «Лунапарка» :

«Комната смеха» с кривыми зеркалами :

Может быть где то и были в начале 20 века механические «лошадки», но такое чуйство что тогда дешевле и прибыльнее было содержать несколько живых ЛОШАДОК и гонять их по КРУГУ в этом ЦИРКЕ, а далее из этого балагана должен был вырасти нормальный цирк.

admin

пн вт ср чт пт сб вс