Черный конь бродский о чем

Поэтический антиманифест

С лова Бродского “Меня окружают молчаливые глаголы” можно назвать манифестом. Если говорить о русской поэзии — то антиманифестом. Это не просто “пощёчина общественному вкусу”, эпатаж-самореклама: “Эй вы, небо, снимите шляпу: я иду!”, а сознательное противостояние русской поэзии, которая всегда знала, что если глагол “до слуха чуткого коснётся”, то это священный глагол, пламенный глагол. Само слово “глагол” поэт ощущал как мощь звука. “Глагол времён — металла звон” у Державина. У Пушкина явление “божественного” глагола — это пробуждение: душа кипит, жаждет говорить. Маяковский, сменивший божественный глагол на революционный, “рушит, кроит и рвёт”. Глаголу не дано молчать.

Иосиф Бродский. Фото с сайта
http://www.jewish.ru/news/culture/2007/06/

Бродский выстраивает мир абсурда: “Похожие на чужие головы глаголы, // Голодные глаголы, голые глаголы, // Главные глаголы, глухие глаголы”. Глухонемые глаголы не могут ничего сказать людям. Это “глаголы без существительных”. Их действия, значит, лишены смысла. Они “собственному одиночеству памятник воздвигают”, молча восходят на Голгофу. И

некто стучит, забивая гвозди
в прошедшее,
в настоящее,
в будущее время.

Кладбищенский стук молотка “вечным ритмом станет”. Строки поэта — эхо, откликнувшееся на стихи Ахматовой «Когда погребают эпоху…». Там в тишине слышна лишь работа могильщиков. Себя Бродский ощущает могильщиком этой “прекрасной эпохи”. Его тихие глаголы живут в подвалах под несколькими этажами всеобщего оптимизма.

Но его поэзия отвергает не только многоэтажное здание оптимизма. Она противостоит и Ахматовой. Её глагол не был тихим. Образ её поэзии — “измученный рот, которым кричит стомильонный народ”. Так видит её и Бродский. Именно она обрела “речи дар в глухонемой вселенной”. О чём же молчат его глухие глаголы? О чём стучат его кладбищенские ритмы?

Нам бы хотелось обрисовать образ поэта, который встаёт с его страниц. Сложность в том, что он властно заслонён другим образом. Это сияющий лик титана, который восстал в ХХ веке над нашей планетой. Он дарит свет и уж, конечно, владеет несокрушимым словом, а не больными глаголами. Образ свободной личности, противостоящей тирании, сначала создали КГБ и погромная пресса. Балаган шутов с погремушками, заплясавших вокруг поэта, в роли которых выступили устроители суда, ещё ярче оттенил сияние его скорбной невинности. Потом поэта украсил слепящий нимб лауреата. Фейерверки в его честь, горы посвящённых ему статей и сегодня затрудняют возможность трезво оценить, кто ж такой на самом деле поэт Иосиф Бродский.

У автора этой статьи дерзкое или, может быть, простодушное желание попытаться взглянуть на Бродского глазами читателя, как бы впервые его открывающего. Может ли подобный взгляд быть вполне объективным? “Объективно” судить поэтические строки удаётся лишь тому, кто равнодушен к стихам.

Бродский и Маяковский

П оскольку речь идёт об образе лирического героя поэзии, то обратим внимание на такую непривычную самохарактеристику: “я один из глухих, облысевших, угрюмых послов второсортной державы”. Читателю непросто принять и сделать сродным себе лирическое “я”, если поэт рисует своего героя глухим, облысевшим, угрюмым. Если он “слюной кропит уста взамен кастальской влаги”.

В нобелевской лекции Бродский напоминает слова Адорно о том, что после Освенцима не может быть музыки. Бродский не согласился с этим высказыванием, но принял его серьёзно. Он, очевидно, убеждён, что после Соловков и Магадана музыка должна звучать иначе.

Поэт отвергает не только триумфальные марши социализма, но любые формы романтизации и идеализации, свойственные искусству. Вместо культа прекрасной дамы мы наталкиваемся на строку: “Зачем вся дева, раз есть колено…” Если и встречается пейзаж, то это “местность цвета сырой портянки”. Или такой: “Чей это ручей” — “Да это ссака”. Поэт “так нахлебался” горечи, что в его слух “не входит щебет и шум деревьев”.

В своём эстетическом нигилизме Бродский до странности похож на своего антипода Маяковского, который много раньше призвал писать грубо и зримо, презирать “этику, эстетику и прочую чепуху”. Издевался над поэтом, который “дундуделил виолончелью” про красоту природы. Уверял, что стихи о грязи на Мясницкой улице — высший эталон поэзии. Образ небесного певца сменил на образ ассенизатора. Тут на месте Мельпомена Бродского, погрязшая в нечистотах.

Впрочем, Маяковский обещал, что в светлом грядущем, когда уберут грязь, он станет писать о розах. Удручённый Бродский ничего не обещает. Маяковский призывал громить тургеневские сады русской литературы и храмы, потому что хотел сломать старый мир вместе с его религией, этикой и эстетикой. Бродский принял этот обезбоженный, опаскуженный, барачный мир как данность. Его лирический герой — порождение этого мира. Маяковский отталкивается от настоящего, потому что в его глазах сияет коммунистическая утопия. Бродскому противны все утопии.

Бродский и Случевский

Е сли с Маяковским Бродского объединяют антиэстетизм и нарочитая приземлённость речи, то с Константином Случевским его роднит картина изображённого мира. Свет в их вселенной неизменно смутный. Люди — тени, которые снуют, чуждые грядущему и прошлое забыв. “Скажите, кто из нас за долгий срок не потемнел душой?” — написал Случевский, но мог бы написать Бродский.

Оба поэта очень похоже оценивают себя. Бродский называет “товаром второго сорта свои лучшие мысли”. Случевский пишет: “Мысли погасшие, чувства забытые — // Мумии бедной моей головы”. Эти мумии “дружно молчат”, как молчат глаголы Бродского.

Вступая в их миры, читатель словно погружается в угрюмый тартар. “И мнится при луне, что мир наш — мир загробный”, — пишет Случевский. Его герои спят, “не жизнь, а право жить как будто сохранив”. У Бродского глухонемая вселенная объята мертвенным сном. Она не слышит ни хруста костей в колесе, ни стука лопат могильщиков. Мертвецы в гробах спят так же тихо, как люди в своих кроватях. Спящие предметы неотличимы от спящих людей. Спят грехи, свиные туши, картины. Мёртвый сон не знает мер различия, потому добро спит, обнявшись со злом. В тишине слышен только плач поэта («Большая элегия Джону Донну»). Подчеркнём это неразличение добра и зла. Нет различия и между раем и адом. И вообще “глаза ослабли, чтоб искать отличья орла от цапли”.

Смерть — главный герой большинства стихотворений Случевского. У Бродского смерть — не призрак с косой, не пришелец из иного пространства. Это “кустарник, в котором стоим мы все”. Это “наш труд и пот”. Она не блаженный покой. Просто “мы уходим во тьму, где светить нам нечем”. “Добрый день, моя смерть, добрый день…” Это сказал Бродский, но мог бы сказать Случевский.

Главный цвет

П оражает однотонность палитры Бродского — в ней господствует чёрный цвет. Всё черно “от чёрной печали”: чёрные сосны, чёрные кусты. “Будущее черно”. “Чёрные города, воображенья грязь”, — начинается одно из ранних стихотворений. “О своём — и о любом… я узнал у чёрной краски”. В стихотворении «В тот вечер возле нашего огня» чернота даже обретает зловещую романтическую красоту. Словно адское видение у костра является чёрный конь.

Он чёрен был, как ночь, как пустота.
Он чёрен был от гривы до хвоста.

Также сказано, что конь чёрен, “как негатив”. Может быть, это ещё один символ поэтики Бродского. Автор отражает мир в негативе, не переводя его в позитив. Чёрный конь ищет себе всадника. Существование стихотворения говорит, что этого всадника он обрёл.

В стихотворении «Холмы» чёрный цвет резко рассечён красным. Коровы лижут кровь. Картина вырастает в символическую фантасмагорию: отныне будут красным молоком

В красном, красном вагоне,
с красных, красных путей,
в красном, красном бидоне
красных поить детей.

Стихи написаны в годы, когда красные флаги, красные скатерти, красные плакаты застилали глаза, чтобы они не видели, как земля набухает от крови. “Краска стыда ушла на флаги”.

Сетование на одиночество — привычная тема русской поэзии. Но в космическом кошмаре Бродского она достигает небывалого гротеска: забытая в бесконечной вселенной, лает никому не нужная собачка: “Шарик! Шарик! Приём. Я Жучка”. Такого образа одиночества в пустыне нет даже у Лермонтова.

Бродский не оставляет ни малейшего просвета. Зачернено и прошлое, и будущее. Одиссей забыл, чем кончилась кровавая бойня под Троей. “Волхвы забудут адрес свой”. В строфах, посвящённых Италии, нет сияющего неба и сияющих куполов. Просто та мифическая волчица перевернулась, и торчат её соски. Венеция похожа на мокрый аквариум, воспетые гондольеры везут по каналам мусор.

В стихотворении «Остановка в пустыне», давшем название одноимённому сборнику, рассказано, как “мы сломали греческую церковь”. Безысходен юмор поэта: верность былому хранят лишь собаки, задирающие ногу у несуществующей ограды. Поэт глядит на мир сквозь чёрную дыру храма. Вместо гармоничных сводов человек творит “безобразие пропорций”, потому что сам он — порождение “пропорций безобразья”.

Нет надежд на то, что настоящее лучше.
Когда-нибудь, когда не станет нас,
точнее — после нас, на нашем месте
возникнет тоже что-нибудь такое,
чему любой, кто знал нас, ужаснётся.

Можно б ещё понять, что одна шестая планеты, закрашенная на карте красной краской, представляется поэту пустыней. Но почему он не любуется Венецией, которую так любит, картинами природы, вековыми легендами? Почему нет у него стихов об упоении любви?

Поэт и мир

Я пытался найти объяснения столь одностороннего взгляда в его автобиографии «Меньше единицы». Бродский рассказывает, как “жили в коммунальных квартирах — по четыре-пять человек в комнате… спали в очередь, пили по-чёрному, грызлись друг с другом или соседями на общей кухне или в утренней очереди к общему сортиру, били своих баб смертным боем… матерились так густо, что обычное слово вроде «аэроплана» резало слух, как изощрённая похабщина”. Самое романтическое в его детстве — сияние банки из-под американской тушёнки. Современник Бродского, я всю эту школу прошёл. Однако через призму детского взгляда многое виделось истинно прекрасным. Очевидно, поэтом материал отобран сознательно, ради цельности образа лирического “я”.

Эта мысль становится серьёзней, если мы обратимся к статье «Поклониться тени», в которой Бродский размышляет о своём любимом поэте Одене. Перед нами эталон: Бродский пишет, что, если бы его сочли подражателем Одена, “это был бы комплимент”. “То, что он нам оставил, равнозначно Евангелию, вызванному и наполненному любовью”.

“Антигероическая поза была idеe fixе нашего поколения”, — пишет Бродский. В Одене его привлекает “нейтральность тона”. Тон поэзии должен быть “сочетанием честности, клинического отстранения и сдержанного лиризма”. Идеальной маской трагика видится Бродскому портрет кумира: “В этом лице не было ничего особенно поэтического, ничего байронического, демонического, ироничного, ястребиного, орлиного, романтического, скорбного и т.д. Скорее это было лицо врача, который интересуется вашей жизнью, хотя знает, что вы больны. Лицо, хорошо готовое ко всему. Лицо-итог”.

Мы привыкли, что поэт — злому миру “противовес”, как это было у Цветаевой. Он бросает людям в лицо “железный стих”, как Лермонтов. Мы привыкли, что поэт вынужден принять бой на условиях, предложенных противником, на его территории. Кодекс чести, по Бродскому, состоит в том, чтобы крепость поэта недвижно охраняла свою территорию. Гнушалась что-либо взять у мира — приёмы его борьбы или его язык. Не случайно он написал, что если б «Правда» печатала мат, то он и “его поколение” от мата бы отказались.

Высшей нравственной и поэтической формулой представляются Бродскому строки Одена о босяке, который швырнул камень в птицу, потому что вырос в мире, где двое могут зарезать третьего, где девушку можно изнасиловать, — но этот босяк никогда не слышал, что где-то “держат обещания или кто-то может заплакать, потому что плачет другой”.

Эти строки внесли разлад в моё представление об образе поэта.

Помесь тупика с перспективой

К огда Бродский рассуждает, как далеки мы от православия и от эллинизма, или пишет “римскому другу”: “Если выпало в Империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря” — то он тот самый отстранённый и соболезнующий мыслитель. Но строки о деве, от которой требуется лишь колено, о лесе, который “только часть полена”, принадлежат описанному выше босяку. И, несомненно, тот же самый герой время от времени вставляет в строфы поэта непотребные словечки, которым его на­учили коммунальная квартира, барак или тюрьма. А эстетическое самоопределение — “Моя песня была лишена мотива, // но зато её хором не спеть” — во многом обязано смешению этих двух начал.

Бродский нередко контаминирует обоих героев, словно не замечая разницы их позиций. Он шокирует первыми строками стихотворения «Я всегда твердил, что судьба игра», говоря дальше о лесе и деве, но в конце характеризует автора этих мыслей:

Гражданин второсортной эпохи, гордо
признаю я товаром второго сорта
свои лучшие мысли.

В большинстве же его стихотворений господствует этот лирический герой без указания на знак качества. “Второсортные мысли” нередко коробят. Лысеющий, подслеповатый господин, не отличающий орла от цапли, часто неотличим от уличного мальчишки, который даже в «Разговоре с небожителем» пользуется блатным наречием.

Одним из лучших произведений Бродского мне представляется «От окраины к центру», где второсортная эпоха увидена глазами первосортного художника. Поэт отталкивается от пушкинского воспоминания о посещении Михайловского. Гармонично струящийся ритм пушкинской строки “Вновь я посетил” сломан: “Вот я вновь посетил”. Певучий ямб подавлен тяжеловатым анапестом. Классическая скрипка заменена джазовым саксофоном.

Читатель невольно сопоставляет автора, взращённого поэтическими рощами, с автором, выросшим среди кирпичных оград, под каменно-угольным дымом. Тот задумчиво проезжал на коне мимо любимых сосен. Видел тихое озеро. Этот узнаёт “бедную юность” в ревущей трубе комбината, гремящем трамвае. Слух, оглушённый “дорогой трубой комбината”, не вмещает гармонических песен. Глаза, привыкшие к мрачным тонам, не радуются синему небу. Так когда-то Раскольников отвернулся от панорамы блистательного Петербурга. Его глаза тоже сроднились с тёмными тупиками. Он мог бы написать, как Бродский:

Я сижу в темноте. И она не хуже
В комнате, чем темнота снаружи.

В «Прощальной оде» поэт взывает: “Отче, дай мне поднять очи от тьмы кромешной!” Но очи не могут от неё оторваться. Проведя некоторое время в тюрьме, он навсегда сохранил взгляд, упирающийся в глухую ограду, в тупик. Одно из его посланий — «Письма к стене». Засланный в архангельские дебри, он создал «Письмо в бутылке». Поэту двадцать четыре года. Но он уже давно хранит верность трагедии, лик которой — “помесь тупика с перспективой”.

Его песня не “лишена мотива”. Её мотив погребальный. Тона его гаммы — чёрный и серый. Его пространство — тупик. Его глаголы из своих погребов восходят на погребенье.

На грани гениальности и графомании

В ыше шла речь о том, что порой строки Бродского шокируют нарочитой грубостью, цинизмом и употреблением уличного жаргона. Естественно возразить, что сегодня к этому в искусстве все привыкли. Вольному воля. Но в стихах поэта мы не обнаружили художественной ситуации, где бы эти речения как-то украсили его мысль, придали сочность колориту или блистали остроумием.

В мистерии «Шествие», где этот лексикон принадлежит вполне отрицательному “Хору”, он хоть отчасти оправдан. Но всё равно слова эти травят слух не столько даже вульгарностью, сколько тупостью и шаблоном: “заткнись, мудак”, твои способы “г-но”. Гораздо труднее понять, какие эстетические основания таятся в душе поэта, когда он сравнивает висящие на ветках груши с “мужескими признаками” («Почти элегия»). Или вполне тривиальная мысль о легкомыслии юности. Можно выразить её на романтическом уровне: “юный жар и юный бред”. Можно на бытовом лексиконе: “молоко на губах не обсохло”. Бродский пишет хлёстко: эти мальчики видели кровь, только “ломая целки”. Не блещет оригинальностью и мысль о том, что, задрав платье, обнаруживаешь не идеал, а земную плоть. Она вполне адекватна затасканной обывательской присказке про чувство, которое “начинается идеалом, а заканчивается под одеялом”.

И всё же речь не об этом. Вполне можно бы и не выковыривать этот изюм из поэтической сайки. Но строки поэта весьма неравноценны. Многие стихо­творения удручают несодержательными длиннотами, растянутой вариацией одной мысли. «Холмы», где много ярких, самобытных картин, — затянуты и постепенно теряют динамику. Даже одно из лучших, по нашему мнению, стихотворений — «От окраины к центру» — затянуто.

Мистерию «Шествие» с её десятками сцен трудно прочесть от начала до конца. Честняга, к примеру, перечисляет заповеди, которые должно исполнять. Хор отвечает: “Хлебало заткни”. Обе стороны равно скучны и банальны.

Невозможно прочесть бесконечный диалог “Горбунова и Горчакова”, где пустот больше, чем смысла. Об обедах, овощах говорят через каждые несколько строк. “И он ему сказал” — “И он ему сказал” — “И он сказал” — “И он ему ответил” — “И он сказал” — “И он…” — вариации эти развивает целая глава. Больные этой несчастной палаты могут говорить и хуже, но совершенно неясно, что говорит нам художник. Лидия Чуковская как-то написала, что Бродский пребывает “на грани гениальности и графомании”.

Невзирая на последние абзацы, читатель мог заметить, что в этой статье я пишу о поэте серьёзно и цитирую строки художественно убедительные. Замечательный лингвист и стиховед М.В. Панов как-то сказал: “Поэта надо судить по лучшим стихам, а читателя по худшим”. Поэт, написавший «Сретенье», «На смерть Жукова», «Глаголы», «Остановку в пустыне», имеет основание занять достойное место в русской поэзии. Тем более что к этому списку каждый может добавить целый ряд иных названий.

Феномен же сочетания блистательных строк с совершенно беспомощными нам был уже явлен в Державине, что вызвало реплику Пушкина о том, что “этот чудак не знал ни духа русского языка, ни грамоты”. И всё-таки нас восхищают его шедевры «Властителям и судьям» или «Река времён…». Так «Сретенье» и «На столетие Ахматовой» представляются мне шедеврами поэзии прошедшего века.

Возможно, слух и вкус Бродского были ниже его дарования. Горько, что его часто тянуло на клубничку. «Письма римскому другу» создают образ одинокого мыслителя, владеющего изящной иронией. Великолепно строится игра, основанная на том, что образы Цезаря, жрицы, войны в Ливии упорно вызывают в читателе современные ассоциации, хотя поэт не нарушает границ времени. Но стоит герою вступить в диалог с гетерой, как сразу начинает смердеть из родимых ночлежек. Нельзя указать художнику, каких ситуаций или тем ему не должно касаться. Но как оригинально, ярко рисует пошлый быт и пошлые разговоры, например, Чехов!

Вера и безверие

Р елигиозная тема, которой мы ещё не коснулись, лишь усугубляет мотив безысходного одиночества, властвующий в поэзии Бродского.

Бродский неоднократно посвящает стихи Рождеству. Они странно соседствуют со стихами о безверии и даже с кощунственными строками. Это странно, ибо, вливаясь в поэтический контекст, эта тема обычно придаёт иное звучание целому. Лермонтова, сказавшего: “И в небесах я вижу Бога”, уже нельзя однозначно определить только через мотив одиночества. Меняется тон пушкинской лирики, когда он пишет «Монастырь на Казбеке» и «Отцов пустынников».

Не так у Бродского. Совсем ещё юный поэт написал «Пилигримов», которых молодёжь дерзко распевала в 60-е годы. Эти пилигримы шагают не только мимо ристалищ и баров, они идут мимо храмов, “мимо Мекки и Рима”. Пилигрим так не шагает. Он хорошо знает свою Мекку, да и в храм на пути непременно завернёт. Так шагали многие шестидесятники, кто, отвергнув большевистский иконостас, не сумел обрести веру.

Положенные на музыку стихи мы пели в те годы, имея в виду земных богов, изображения которых торчали на каждом перекрёстке. Стихи отрицали ту веру, которая колом вшибалась в мозги: верь в партию! Верь в коммунизм! Верь в лучшую в мире державу!

Автору «Пилигримов» было восемнадцать. Но и в тридцать ему трудно поверить в существование иного мира. Он его определяет словами Рабле: “Великое Может Быть” («Письмо в бутылке»). В его нобелевской лекции выражено то же сомнение. В «Разговоре с небожителем» сказано: “Вся вера есть не более, чем почта в один конец”.

Сильные, искренние строки говорят о муке безверия.

И, значит, не будет толка
от веры в себя да в Бога.
И, значит, остались только
Иллюзия и дорога.

Этот мотив «Пилигримов» в «Разговоре с небожителем», написанном зрелым поэтом, продолжает звучать. От иллюзий он отрешился изначально. Что до веры, то в его стихах отсутствует не только вера в Бога, но и вообще в любые кумиры: в прогресс, в торжество гуманизма.

Во что Бродский крепко верует — это в своих любимых поэтов: Одена, Баратынского, Ахматову. В стихах, посвящённых Ахматовой, он преображается, словно напитавшись её силой и верой. Таковы «Сретенье», «На столетие Ахматовой». Его глаголы становятся звучными.

Страницу и огонь, зерно и жернова,
секиры остриё и усечённый волос —
Бог сохраняет всё; особенно — слова
прощенья и любви, как собственный свой голос.

Он, правда, и тут не преминет сказать, что слова “из смертных уст звучат отчётливей, чем из надмирной ваты”. И всё же его «Сретенье» звучит весомей, чем его рождественские стихи, потому что смысл события не заслонён, как это обычно у поэта, земным антуражем.

Христианство для Бродского не стало верой, но оно — лоно той культуры, в которой он творит. Это “та сфера, не знаю, или те параметры, которыми определяется моя, если не обязательно интеллектуальная, то, по крайней мере, какая-то душевная деятельность”, — сказал он в одной из бесед.

Совсем иное дело Христос. Христос — символ страдания. Поэт, написавший: “только с горем я чувствую солидарность”, стремился “каждое Рождество написать по стихотворению, чтобы таким образом поздравить Человека, который принял смерть за нас” (интервью «Никакой мелодрамы»).

Бродский подчёркивает — Человека. О том же в рождественском стихотворении 1994 года: “Помянем нынче вином и хлебом // жизнь, прожитую под открытым небом…” Вино и хлеб, а не Святое Причастие — тоже значимая деталь, говорящая, что речь идёт о человеке. Поэт поминает не Его победу над смертью, а бесприютную жизнь “под открытым небом”.

В «Колыбельной», написанной в 1992 году, бесконечно одиноким становится уже Отец, Всесильный и Вездесущий Бог:

Словно лампу жжёт, о сыне
в поздний час
вспомнив, тот, кто сам в пустыне
дольше нас.

Стихи печальны, но как-то неожиданно для Бродского наивны. Они рисуют не Всемогущего Творца, а бедного старичка, который послал сына на помощь людям, а они его убили. Его Бог в пустынях неба очень напоминает ту его Жучку, что тоже плачет, затерянная в космических безднах.

Пустыня, в которой пребывает поэзия Бродского, поглотила не только Россию и всю землю, но и всё мироздание. Нет надежд на этом свете, нет надежд и на посмертие. Небеса глухи, “и каждая могила — край земли”.

Сын Человеческий говорил: “Ходите в свете и будете сынами света”. Мы канем во тьму, говорит поэт, “потому что светить нам нечем”. “Выход, предложенный Бродским, — выход в пустыню… в ту «бесплодную землю» современности, которую открыли его европейские учителя Элиот и Оден”, — пишет Ольга Седакова. И далее: “Новый национальный поэт Бродский стал голосом великого Отказа. Требовалось построение одиночества, построение ситуации человека один на один со вселенским пейзажем. Говоря по-пушкински, «самостоянье человека». Требовался человек, который не потеряет себя и в том случае, если у него будет отнято всё. О таком человеке за годы режима забыли”.

Поэт помнил, что его нищая, обозлённая коммуналка дружно рыдала в дни смерти Сталина. Любые “вавилонские башни слов”, любые упования на титана, тирана, на молодёжь, на Бога он воспринимает как ложь под очередной маской. Лучше уж трагедия без маски. Как сказал бы Иван Карамазов: “Я хочу оставаться при неотомщённом страдании моём”.

За стихами Бродского, не всегда благозвучными, слышится тихая мелодия, которая поёт о той неведомой земле, где человек способен плакать не о себе, а потому, что плачет другой. Христа победившего он не видит. Его вера — Сын Человеческий, страждущий со всеми, кто страждет.

В тот вечер возле нашего огня
увидели мы чёрного коня.

Не помню я чернее ничего.
Как уголь были ноги у него.
Он чёрен был, как ночь, как пустота.
Он чёрен был от гривы до хвоста.
Но чёрной по-другому уж была
спина его, не знавшая седла.
Недвижно он стоял. Казалось, спит.
Пугала чернота его копыт.

Он чёрен был, не чувствовал теней.
Так чёрен, что не делался темней.
Так чёрен, как полуночная мгла.
Так чёрен, как внутри себя игла.
Так чёрен, как деревья впереди,
как место между рёбрами в груди.
Как ямка под землёю, где зерно.
Я думаю: внутри у нас черно.

Но всё-таки чернел он на глазах!
Была всего лишь полночь на часах.
Он к нам не приближался ни на шаг.
В паху его царил бездонный мрак.
Спина его была уж не видна.
Не оставалось светлого пятна.
Глаза его зияли, как щелчок.
Ещё страшнее был его зрачок.

Как будто был он чей-то негатив.
Зачем же он, свой бег остановив,
меж нами оставался до утра?
Зачем не отходил он от костра?
Зачем он чёрным воздухом дышал?
Зачем во тьме он сучьями шуршал?
Зачем струил он чёрный свет из глаз?

Другие статьи в литературном дневнике:

  • 29.02.2016. Ирина Богушевская. В Склифе.
  • 28.02.2016. Дикий Мёд. Девальвация.
  • 27.02.2016. Алан. Два кольца.
  • 26.02.2016. R. E. M. Try not to breathe.
  • 25.02.2016. Илья Кормильцев. Железнодорожник.
  • 24.02.2016. Flёur. Русская рулетка.
  • 23.02.2016. Земфира. Я полюбила Вас.
  • 22.02.2016. Вячеслав Бутусов. Могилы младших сестер.
  • 21.02.2016. Бумбокс. Та4то.
  • 20.02.2016. Ирина Богушевская. Недосягаемое.
  • 19.02.2016. Борис Гребенщиков. Государыня.
  • 18.02.2016. Мускат Маасдам. Февральские окна.
  • 17.02.2016. Леонид Латынин. И жизнь, и смерть, и даже сон.
  • 16.02.2016. Борис Корнилов. Усталость тихая.
  • 15.02.2016. Вадим Шефнер. Лесной пожар.
  • 14.02.2016. Евгений Меркулов. Сонет 73.
  • 13.02.2016. Семён Кирсанов. Нет больше Золушки.
  • 12.02.2016. Иосиф Бродский. Чёрный конь.
  • 11.02.2016. Владимир Высоцкий. Кругом пятьсот.
  • 10.02.2016. Олег Блажко. Ночь на Рождество.
  • 09.02.2016. Лев Озеров. Монолог влюблённого.
  • 07.02.2016. Григорий Злотинъ. Продукцiя.
  • 06.02.2016. Андрей Воркунов. Авдеева всего лишь кулаками.
  • 05.02.2016. Иван Храмовник. Ашдвао.
  • 04.02.2016. Илья Бантос. В шёпоте у плеча.
  • 03.02.2016. Алла Мирова. Он был гениален.
  • 02.02.2016. Иоганн Вольфганг фон Гёте. Сурок.
  • 01.02.2016. Филимон Шустерлинг. Медвежата.

Портал Стихи.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и российского законодательства. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.

Ежедневная аудитория портала Стихи.ру – порядка 200 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более двух миллионов страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.

© Все права принадлежат авторам, 2000-2020 Портал работает под эгидой Российского союза писателей 18+

Всем доброго вечера). Хотела подтвердить\опровергнуть свои догадки по поводу стихотворения про чёрного коня. Кажется, конечно, что в нём всё очевидно и лежит на поверхности, но всё же хотелось бы уточнить, есть ли куда копнуть глубже, или же всё так, как мне показалось на первый взгляд.

В тот вечер возле нашего огня. (1962)

Он черен был, не чувствовал теней.
Так черен, что не делался темней.
Так черен, как полуночная мгла.
Так черен, как внутри себя игла.
Так черен, как деревья впереди,
как место между ребрами в груди.
Как ямка под землею, где зерно.
Я думаю: внутри у нас черно.

Правильно ли я понимаю, что чёрный конь — символ смерти\загробного мира\пустоты\небытия\похорон?

ФОТО из ИНТЕРНЕТА

«Был черный небосвод светлей тех ног,
и слиться с темнотою он не мог».

В тот вечер возле нашего огня
увидели мы черного коня.

Не помню я чернее ничего.
Как уголь были ноги у него.
Он черен был, как ночь, как пустота.
Он черен был от гривы до хвоста.
Но черной по-другому уж была
спина его, не знавшая седла.
Недвижно он стоял. Казалось, спит.
Пугала чернота его копыт.

Но все-таки чернел он на глазах!
Была всего лишь полночь на часах.
Он к нам не приближался ни на шаг.
В паху его царил бездонный мрак.
Спина его была уж не видна.
Не оставалось светлого пятна.
Глаза его белели, как щелчок.
Еще страшнее был его зрачок.

Как будто был он чей-то негатив.
Зачем же он, свой бег остановив,
меж нами оставался до утра?
Зачем не отходил он от костра?
Зачем он черным воздухом дышал?
Зачем во тьме он сучьями шуршал?
Зачем струил он черный свет из глаз?

Рейтинг работы: 242
Количество рецензий: 26
Количество сообщений: 33
Количество просмотров: 5040
© 06.01.2011 Ян Подорожный
Свидетельство о публикации: izba-2011-268252

А Вам, РАДА, за то, что Вы разделяете мысли поэта и. мои.
Ведь иначе не передашь их, сам не войдя в образы и мысли.

Ирина Максименкова 28.07.2015 20:56:11
Отзыв: положительный
Он всадника искал средь нас
И был то откровенья час.

ЧТО-ТО УДАЧЛИВЫМ СТАЛ ОН В СВОИХ ПОИСКАХ.
НО. КУДА ДЕНЕШЬСЯ.

При пользовании «Инфоуроком» вам не нужно платить за интернет!

Минкомсвязь РФ: «Инфоурок» включен в перечень социально значимых ресурсов .

Значение черного цвета в поэзии Иосифа Бродского

Бигужанова Д.Е., учитель русского языка и литературы

Имя Иосифа Бродского известно всему современному читающему миру. Его творчество – стихи, пьесы, эссе, литературно-критические работы – является общепризнанным и отмечено в 1987 году Нобелевской премией. «Его судьбе позавидовали бы многие – обладающий сразу заметным талантом, он был знаком с множеством великих людей второй половины 20 века.» [1]. Перенесший арест и принудительную эмиграцию, он не переставал писать, хотя теперь, по прошествии времени, мы видим, как события его жизни изменяли поэтическую концепцию и тематику произведений. Таким переменам способствовала в первую очередь сама эпоха, положение в стране – по собственным словам Бродского, это и определило направление его творчества. «… Мы начинали на пустом – точней, на пугающем своей опустошенностью – месте и скорей интуитивно, чем сознательно, мы стремились именно к воссозданию эффекта непрерывности культуры, к восстановлению ее форм и тропов, к наполнению ее немногих уцелевших и часто совершенно скомпрометированных форм нашим собственным, новым или казавшимся нам таковым, современным содержанием». [2].

Впоследствии он действительно преуспел в воссоздании целостности культуры. Для него мир был «совокупностью рассыпающихся мелочей, которые нужно собрать в гармоничное целое, привести к единому истоку. И лучшим, если не единственным путем к этому Бродский считал литературное творчество.» [3] .

Благодаря складу своего таланта и вниманию к духовному миру человека и противоречиям эпохи, Бродский достигает такого масштаба и неоднозначности в отражении собственных переживаний и событий жизни, которые придают его произведениям общечеловеческий характер.

Рассмотреть творчество поэта в полном объеме сложно, практически невозможно, поэтому мы остановились на возможностях постижения его лирики с точки зрения цветообозначения.

Предметом нашего исследования стал черный цвет в творчестве поэта.

Объектом изучения — творчество И.Бродского.

Выявление особенностей черного цвета в цветообозначении окружающего мира в поэзии Бродского.

Цель требовала постановки и решения ряда задач:

изучить литературоведческие источники по исследуемой проблеме;

выделить слова со значением черного цвета

выяснить, с какой целью поэт использует данные слова в своей лирике.

Слова со значением цвета образуют в русском языке семантическую группу .

Результаты семантического развития цветовых слов явилось сосуществование в языке их прямых, переносных, символических значений на разных этапах развития языка.

Каждый поэт, используя общеязыковые значения и отношения слов, создает свою картину мира.

«Цвет – важнейшая зрительная характеристика – активно представлен в творчестве И.Бродского, что обусловлено ведущей системой представлений поэта – визуальной.» [4] .

Специфика цветовой картины мира Бродского состоит в том, что поэт предпочитает графический способ изображения художественной действительности: ахроматические(1) цвета доминируют в его картине мира.

Моделируя свой собственный образ мира, Бродский особенно часто обращается к черному цвету и его оттенкам.

У И.Бродского есть целые стихотворения, построенные на активном использовании черного цвета. Остановимся на некоторых из них: «Снаружи темнеет, верней — синеет, точней — чернеет. » (1993 г.), «Был черный небосвод светлей тех ног. » (1962 г.), «Черные города. » (1963 г.).

В первом произведении интересно использование глаголов движения, причем все глаголы, определяющие происходящее за окном, безличные:

Происходящее за окном изображено с постепенным накоплением черного цвета. Постепенно же переводя черноту в бесконечность:

«и в итоге — темнеет, верней — ровнеет, точней – длиннеет».

Произведение поделено на два Пространства ( происходящее снаружи и внутри комнаты).

Причем влияние бесконечного Пространства «снаружи» на то, что происходит в комнате велико. Лирический герой пытается скрыться, замкнуться в темноте комнаты, но изначально соглашаясь с чернотой, тем самым добровольно погружая себя во мрак.

Я выдохся за день, лампу включать не стану

и с мебелью в комнате вместе в потемки кану.

Пора признать за собой поверхность и, с ней, наклонность

к поверхности, оставить претензии на одушевленность;

Мрак, темнота, чернота у Бродского – это желание и возможность скрыться, спрятаться от окружающего мира, скорее всего, приблизить смерть:

Ахроматические (в буквальном переводе с греческого – бесцветные) цвета – это черный, белый и вся шкала серых между ними. Все оттенки ахроматической группы не имеют тона и отличаются друг от друга только светлотой. Белый – самый светлый цвет, черный – самый темный. Светло-серый, средне-серый, темно-серый (и другие градации серого) занимают промежуточные ступени светлоты между белым и черным

Так пропадают из виду; но настоящий финиш

не там, где кушетку вплотную к стене придвинешь,

но в ее многоногости за полночь, крупным планом

разрывающей ленточку с надписью «Геркуланум».

В стихотворении «Был черный небосвод светлей тех ног. » (1962 г.) чернота даже обретает зловещую романтическую красоту. Словно адское видение у костра является чёрный конь.

Он чёрен был, как ночь, как пустота.
Он чёрен был от гривы до хвоста.

Также сказано, что конь чёрен, “как негатив”, ночь «как пустота». Может быть, это символы поэтики Бродского. Автор отражает мир в негативе, не переводя его в позитив. Чёрный конь ищет себе всадника. Продолжение стихотворения говорит, что этого всадника он обрёл.

Хочется подчеркнуть, что данное произведение является примером, где наиболее употребительными являются слова с основой –черн-. Данные слова активно сочетаются со словами: «ночь», «пустота», «тень», «мгла» и т.п. Тем самым подчеркивая трагизм происходящего.

Не менее печальна и трагична картина в стихотворении «Черные города» (1961 года). Интересно наблюдать за движением цвета в данном произведении. Упоминание черного цвета используется только в начале, а в конце произведения чернота заменяется словом «ночь». Тем самым, подчеркивается замкнутость пространства, невозможность вырваться из этого круга. При всем том, что слово «черные» в стихотворении используется только один раз, а ощущение цвета не покидает нас на всем протяжении стихотворения. О присутствии данного цвета мы можем только догадываться: «карканье воронка», «воображенья грязь», «итог разрух». Непреодолимо ощущение приравнивания черного к приближению «беды».

Только в данном произведении лирический герой вступает в диалог, тем самым усиливая безысходность, трагизм окружающего мира. Ведется диалог, скорее всего, с лицом намного младше героя, менее опытным в жизни. Лирический герой обращается к нему и поучает его:

Вот что нас ждет, дружок,

До скончанья времен…

Мы можем подчеркнуть, что герой трагически воспринимает действительность, не видит выхода из всего происходящего, а чернота города становится для лирического героя синонимом безжалостного одиночества, что, в конечном счете, относится и к его внутреннему состоянию, а как следствие — к окружающим его людей.

Геркуланум ( лат. Herculaneum , итал. Ercolano )— древнеримский город в итальянском регионе Кампания , на берегу Неаполитанского залива , рядом с современным Эрколано . Равно как и города Помпеи и Стабии , прекратил существование во время извержения Везувия 24 августа 79 года — был погребён под слоем пирокластических потоков .

Значения «черного» у Иосифа Бродского можно прокомментировать, основываясь на особенностях мировосприятия самого поэта:

Черный цвет в поэзии Бродского является символом одиночества, наполненным ощущением приближающейся беды, безысходности.

«Я думаю: внутри у нас черно.»

Черный цвет – цвет Пространства, которое, скорее всего, замкнуто и не дает возможности выхода.

«Вот что нас ждет, дружок,

До скончанья времен…»

(«Черные города. » (1963 г.).)

«Черному» у Иосифа Бродского свойственна динамичность, движение, нарастание цвета. А как следствие — поглощение всего окружающего.

«Снаружи темнеет, верней — синеет, точней — чернеет.»

«Темнеет, точней — чернеет, вернее – деревенеет»

( «Был черный небосвод светлей тех ног. » (1962 г.),)

«Ночь сотворивший с днем,

Слиться с пейзажем мог

И раствориться в нем»

В исследованных текстах ни разу не встретилось значение черного цвета в соотношении с позитивным содержанием.

Оппозиционирует «черному» в произведениях Бродского чаще всего белый цвет.

«Глаза его белели, как щелчок»

«Виден беды рельеф,

Анализ «черного» и световосприятия в поэзии Бродского позволяет лучше понять смысл многих его стихотворений. Незадолго до смерти Александр Блок жаловался Корнею Чуковскому: «Все звуки прекратились». Слишком много трагических параллелей можно обнаружить в судьбах поэтов. Блок тоже в свое время сделал выбор в пользу «музыки революции» и тоже проиграл, не выдержав тяжести прозрения. Выбор Бродским эмиграции не принес ему ничего, кроме разочарования.

«Темнота, наступающая во внешнем мире, соответствует мироощущениям поэта, физическому распаду, который он в себе наблюдает. »[5]

Бродский не оставляет ни малейшего просвета. Зачернено и прошлое, и будущее.

Ю. Халфин. Скорбные глаголы Иосифа Бродского. Поэтический антиманифест\\Литература. 2009. №19

Иосиф Бродский — избранные стихи. Из «Литературной коллекции» // Новый мир. 1999. № 12. С. 180.193. 2

Я.Гордин . Дело Бродского // Нева. 1989. № 2. С. 135.

Кривомазов А.Н. Поэт ИОСИФ БРОДСКИЙ и российские читатели: детали, частности, наблюдения. — компьютерная хроника, 1995, № 12, с. 119-132.

О. Глазунова. Иосиф Бродский:Американский дневник. Факультет филологии и искусств Санкт-Петербургского государственного университета, Нестор-Итория.2005. 374 с.

Люди едут в Венецию за гондолами, карнавальными масками и мостами. Я поехал на кладбище. Жена крутила пальцем у виска. Коллеги и знакомые понимающе молчали, как психиатры.

“Я считаю себя русским поэтом, англоязычным эссеистом и гражданином США”, — сказал как-то Бродский. В таком случае Венеция для его праха — самое естественное место.

Есть могилы, мимо которых невозможно пройти. А есть могилы, найти которые невозможно. У Бродского на острове-кладбище Сан-Микеле — вторая. Спасибо немногим русским, которые наклеили скотчем рукописные указатели. Спасибо большому старому лавру, в тени которого стоит скромное надгробие из белого мрамора. Иначе можно было плутать весь день.

На надгробии Бродского только имя-фамилия (по-русски и по-английски) и годы жизни. Фотографию тоже кто-то приклеил скотчем. Сверху — положенные по еврейскому обычаю камешки, снизу — православные свечки. И все вокруг усыпано лавровыми листьями. Я решил навести порядок. Смел их в совок и выбросил. Теперь думаю, что зря. На могиле Бродского для них самое естественное место.

В 21 год Иосиф написал гениальное стихотворение о явлении черного коня, мрачного вестника смерти:

В тот вечер возле нашего огня

увидели мы черного коня.

Глаза его белели, как щелчок.

Еще страшнее был его зрачок.

Как будто был он чей-то негатив.

Зачем же он, свой бег остановив,

меж нами оставался до утра?

Зачем не отходил он от костра?

Зачем он черным воздухом дышал?

Раздавленными сучьями шуршал?

Зачем струил он черный свет из глаз?

Он всадника искал себе средь нас.

35 лет назад на мой стол зав. отделом литературы и искусства “Московского комсомольца” лег тяжелый почтовый конверт со стихами крамольного поэта Иосифа Бродского.

В присланных стихах никакого намека на политику, никакого эзопова языка — чистая лирика. Я включила Бродского в очередную литстраницу и вместе с другими материалами отнесла главному редактору Аркадию Удальцову. На мое восклицание: “Смотри, какие отличные стихи!” — Аркадий улыбнулся как-то саркастически, а потом полез в стол, что-то разыскал и отрезал: “Не могу напечатать твоего Бродского — он тут в списочек включен. ” — “Кем?” — спросила я. Ответил: “Не моя тайна”.

Недели через полторы к нам на Чистые пруды, в маленький кабинет литературы, тихо и скромно вошел молодой человек в густой рыжей бороде, настоящий таежник, и представился: “Здравствуйте, я Бродский”. Не скрыть чувства стыда, беспомощности и растерянности. Сказала, что стихи очень понравились, но редактор по какой-то причине не может их напечатать. Иосиф присел в низкое креслице, пока я доставала из стола его страницы. Приняв свои стихи, он сказал тихо, без возмущения: “И на том спасибо, что прочли”. И медленно, словно ноги налились свинцом, вышел.

Меня поразило в нем полное отсутствие реакции. Впрочем, он другого и не ожидал. Внешним неучастием он только подчеркнул свое достоинство. Похожее состояние можно обнаружить и у лирического героя в стихотворении “Фонтан”: “Пересохли уста, и гортань проржавела: металл не вечен. Просто кем-нибудь наглухо кран заверчен”.

Он побывал в тюрьме три раза

“Впервые, когда мне было девятнадцать лет, потом в двадцать один год, затем — в двадцать четыре”. Молодого парня преследовали за непохожесть на других. Ося после 8-го класса распростился со школой — не хотел загружать лишним свою память, настроенную на поэзию и философию. В коммунальной квартире у семьи Бродских была одна большая комната. Ося проявил изобретательность — свой “угол” отделил книжными полками и платяным шкафом, убрав из него заднюю стенку. Открываешь дверцу в шифоньер — и шагнешь к себе, в изоляцию от всех, останешься наедине с любимыми стихами и с собственным миром.

Когда-то Иосиф написал про петухов, что отправляются на заре “за жемчужными зернами”: “Мы нашли его сами и очистили сами”. Эта “самость” определила весь путь поэта. В 64-м Бродского будут судить за тунеядство, а он с пятнадцати лет работал, отхлебывал от разных профессий, сколько требовали его молодость и цепкое зрение поэта. В шестнадцать лет с геологической партией исхаживал пешком большие километры — счетчиком Гейгера искали уран. Не тогда ли пострадало слабое сердце поэта? Недреманное око спецслужб находило что-то особенное в поведении и в текстах молодого стихотворца. Вероятно, их пугал и настораживал странный Гость его стихов: “Постойте же. Ко мне приходит Гость, из будущего времени приходит”. Служителям порядка не нравился и облик пришельца: “Гость белой нищеты и белых сигарет. Гость юмора и шуток непоместных, Гость неотложных, горестных карет, вечерних и полуночных арестов”. И уж совсем вызов: “Гость памяти моей, поэзии моей, великий Гость побед и унижений”. Все! Пора брать и пытать на суде вопросами: “Кто может подтвердить, что вы поэт? Кто зачислил вас в разряд поэтов?” А гражданин Бродский посмел дерзить и задавать суду свои вопросы: “Никто. А кто причислил меня к роду людскому?”

Сосланный на пять лет в глухую деревню на исправительные работы, странный Иосиф полюбил свое одиночество, особенно зимой, когда снега заметают дороги, гудит огонь в печке, и белый лист просит букв и слов. Поэт пристрастно читает жизнь свою, слушает странные голоса, шорохи, движения. “Так в ночной темноте, обнажая надежды беззубия, по версте, по версте отступает любовь от безумия”. И появляется одно из трогательных и чистых посланий М.Б. Завершается оно предощущением смерти: “То ли вправду звенит тишина, как на Стиксе уключина. То ли песня навзрыд сложена и посмертно заучена”. Прекрасные стихи!

Пока Бродский находился в атмосфере благодатного внимания Анны Андреевны Ахматовой, невозможно было отнестись небрежно к собственным текстам. Понравились ли бы ей поздние вещи Иосифа, в которых преобладает повествовательность, ответить трудно.

В деревне Норенской он “чистил хлев, грузил навоз, работал в поле”. Ему интересны были добродушные люди, и они полюбили Осю, оценили его незлобивость и простоту. Именно здесь окончательно определился стиль всего последующего творчества поэта: воображаемый разговор с людьми — с друзьями, с поэтами и с мирозданием. Он заклинает северный край: “Как смолу под корой, спрячь под веком слезу. ” Бродский считал этот период своей жизни одним из самых благотворных.

Когда ссыльного через полтора года отпустили под давлением протестов, местных и зарубежных, он приехал сразу не в Ленинград, а к своему другу, к Жене Рейну, в Москву — привести себя в порядок, как он сказал — “отмыться”. Но у жизнерадостного Рейна ванны не оказалось. Женя позвонил Евтушенко, и друзья отправились к нему. А к вечеру Евгений Александрович заказал столик в “Арагви”.

Одиночество как крест

На чужбине усилились мотивы одиночества. Поэт философствовал: “Все мы приближаемся к поре безмерной одинокости души”. Нобелевский лауреат и в зените славы не чувствовал себя счастливым. Недовольство собой, опустошение сквозили даже в философской лирике. Он несколько раз обращается к Урании, богине астрологии, обнаженной, бесплотной, без очертаний. Похоже, Иосиф знал о своем знаке в гороскопе. Он Близнец в стихии воздуха. “Литовский ноктюрн Томасу Венцлова” полон метафизических восклицаний и параллелей с этой “Музой точки в пространстве, музой утраты очертаний”. Стихотворение “К Урании” начинается со скорбного выдоха: “У всего есть предел, в том числе у печали”. Свое одиночество теперь он определяет математически — это “человек в квадрате”. Как это понять? Наедине с самим собой? Или в обществе с этой обнаженной воздушной богиней?

В Нью-Йорке, в холодной полуподвальной квартирке на Мортин-стрит в Гринвич-Виллидж, возникали видения Ленинграда, где без него рос сын Андрей. “Венецианские строфы” психологически очень точны. Поэт от имени себе подобных итожит: “Ночью мы разговариваем с собственным эхом” и неожиданно идет на откровенность, наверное, потому, что стихотворение посвятил поэту и переводчику Сюзанне Зонтаг: “Тянет раздеться, скинуть суконный панцирь, рухнуть в кровать, прижаться к живой кости. ” Высказанный порыв вовсе не эротического свойства. В нем нет страсти. Замедляющие глаголы передают тщетность и невозможность преодоления одиночества.

Бродский вглядывается в пустоту. Она для него “хуже Ада”. В стихотворении “Похороны Бобо” затворник вновь сближает эти метафизические понятия: “Я верю в пустоту. В ней, как в Аду, но более херово. И новый Дант склоняется к листу и на пустое место ставит слово”.

Да, для Бродского, для “нового Данта”, превыше всех страстей стало слово. Любовной лирики в привычном понимании, как объяснения в любви, у него почти нет. Долгим и желанным его собеседником была любимая М.Б. — красавица Мария Басманова, художник-самоучка. История эпистолярных обращений к ней дает роскошный материал для исследователей творчества поэта и психологов, и очень трудно непосвященному читателю вынести из стихов что-то конкретное об этой женщине, не последовавшей за возлюбленным в ссылку. М.Б. приезжала в деревню к Осе. Но не одна! Вместе с ней туда пожаловал его поэтический единомышленник и друг Дмитрий Бобышев. Одного взгляда было достаточно, чтобы увидеть неожиданно проявленный любовный треугольник. Самое ужасное, что уходящая с другом Мария носила под сердцем его сына.

Бродский не идеализировал собственную персону. Свое отражение в зеркале он не переносил, называл “исчадием ада”, повторял эту ироническую фразу в своих интервью. “Развивая Платона” (1976 г.), не пощадил себя, прибег к гиперболе: “Там, при виде зеленой пальмы, в витрине авиалиний просыпалась бы обезьяна, дремлющая во мне”. Значительно позже, когда буря всемирных песнопений по адресу нобелевца несколько улеглась, он посвящает М.Б. свое последнее послание. А что ей, Марии, его душевная мука? Она вышла замуж за Бобышева, родила Андрея Басманова. Однажды сын посетил поэта в Нью-Йорке. В комнатке Бродского, над камином, висели две фотографии: Ахматовой и поэта с сыном. По завещанию отца Андрей Басманов получает гонорары за все издания Бродского в России.

Жизнь понуждала Бродского быть и холодным, и раздражительным, и резким, а иногда и несправедливым. Сам он всего более ценил в человеке “умение прощать, умение жалеть”. Этим своим качеством, по его признанию, Иосиф был обязан Анне Андреевне. В 90-м году на прямой вопрос — считает ли он себя человеком более или менее одиноким? — ответил чистосердечно: “Не более или менее, а абсолютно”. И это ощущение с годами усиливалось в нем. По его понятию, поэт, словно улетающий во Вселенную космонавт, “начинает подчиняться другим внешним законам гравитации”.

Не стану влезать в эту схоластику. Поэт слишком поздно заметил в себе утраченное чувство дома, которое вдруг прорезалось в штате Массачусетс, где он купил деревянный домик и обрел естественную среду: “Дом — это место, где тебе не задают лишних вопросов. Там никого нет, там только я”. И еще: “Поэту лучше, когда его оставляют в покое”. По его убеждению, семейная жизнь — тоже помеха творчеству.

И все-таки встреча в Париже с полуитальянкой и полурусской Марией — вот судьба! — очень красивой и очень молодой, завершилась браком. 93-й год. У семьи новая квартира на трех этажах. Родилась дочь Анна Александра Мария. Он объяснял: “Анна — в честь Анны Ахматовой, Александра — в честь моего отца. Мария — в честь моей матери и в честь моей жены, которую тоже зовут Мария”. Других песнопений во славу жены мне не довелось встретить, подобных тем, что он придумывал для Басмановой: “Со мной была смуглая леди моих сонетов”.

Тоска по читателю

Бродский не считал себя “образцом социальных добродетелей”. Однажды из глубин подсознания вырвалась строка: “Тихотворение мое, мое немое. Куда пожалуемся на ярмо и кому поведаем, как жизнь проводим?” А ночью, наедине, он испытывает нечто ужасное: “вручную стряхиваешь пыль безумия”.

Живое слово наконец растопило лед метафизики — и поэт услышал или вообразил русских весельчаков, ерников и монстров. И получилось “Представление” — своеобразный народный вертеп. Не на сцене, а на улице, в пивной или под забором подвыпивший и талантливый на слово люд всласть повеселился: “Говорят, открылся Пленум”. “Врезал ей меж глаз поленом”. Автор-интеллигент сам юморит в духе уличного стеба: “И младенец в колыбели, слыша “баюшки-баю”, отвечает “мать твою!”. В “Представлении” досталось и классикам — от Гоголя до Толстого. Пушкинские “прибежали в избу дети” участвуют в вертепе: “И вбегают в избу к тяте выгнать тятю из кровати. Что попишешь? Молодежь. Не задушишь, не убьешь”. В финале лирический герой произносит приговор всей соц. системе: “Это — время тихой сапой убивает маму с папой”. Но вблизи Кремля лирический герой высказался суровее: “Лучший вид на этот город — если сесть в бомбардировщик”. Читатель выбирает — веселиться ему или плакать.

Joseph Brodsky в 92-м получил звание поэт-лауреат США. Он все меньше писал стихов и скромно называл их “стишками”. В лучших из них заключены покаянные слова: “Не ослепни, смотри! Ты и сам сирота, отщепенец, стервец, вне закона. За душой, как ни шарь, ни черта. Изо рта — пар клубами, как профиль дракона”. Кто из современных поэтов отважится на такой самоанализ?!

Еще в ссылке у молодого поэта случился сердечный приступ. После шунтирования все чаще его посещали пророческие видения: “Век скоро кончится, но раньше кончусь я”. Свое состояние он именовал “созреванием к смерти”. Смерть пришла внезапно — ночью, но не во сне. Вечером допоздна посидели внизу с друзьями. После их ухода жена поднялась к себе на 2-й этаж. Иосиф Александрович заглянул в кабинет на третьем. Вероятно, почуяв острую боль, он пошел к лестнице и упал, попытался ползти. Жена ничего не слышала. Утром обнаружили умершего на полу. Валялись разбитые очки. Отлетела душа. Через год и семь месяцев, получив разрешение, гроб привезли в Венецию. Но церковь не позволила некрещеного похоронить в православной части кладбища Сан-Микеле. Могилу вырыли на евангелическом участке. И опять вмешался черный рок. В приготовленной могиле заметили остатки старого захоронения. Вырыли новую, вблизи Паунда, ценимого Бродским. Когда родные и друзья отдали ему последний поклон и удалились, кто-то из опоздавших или любопытных заметил, что большой ельцинский венок из желтых роз перекочевал на могилу Паунда. Бродский освободился от обременительного внимания властей.

Он признавался, что идеальный собеседник поэта — не человек, а ангел. В какой угол Вселенной унес душу Иосифа таинственный черный конь?

Опубликован в газете «Московский комсомолец» №288 от 21 июля 1999

Иосиф Бродский. Избранное

Купить книгу в магазинах:

Иосиф Бродский — величайший русский поэт второй половины XX века, лауреат Нобелевской премии по литературе. Настоящее издание подготовлено при участии Фонда по управлению наследственным имуществом Иосифа Бродского и издательства «Азбука-Классика». В книгу вошли стихи из поэтических циклов «Остановка в пустыне», «Конец прекрасной эпохи», «Часть речи», «Новые стансы к Августе», «Урания» и «Пейзаж с наводнением», с 1970 по 1996 год выходивших в американском издательстве «Ардис», пьеса «Мрамор» и несколько эссе, среди которых — Нобелевская лекция Бродского «Лица необщим выраженьем».

он всадника искал себе средь нас

Был черный небосвод светлей тех ног,

и слиться с темнотою он не мог.

Оно так и есть. Может, так и было задумано? Захлестнула волна безграничной мощи поэта .

В тот вечер возле нашего огня

увидели мы черного коня.

Мы явились из мира, где тьму сметают щелчком выключателя? Говорю вам, то не единственное энергетическое уравнение, что допускается жизнью. Показалось, что сам чёрный конь его – нечто вроде призываемой тьмы. То есть – не когда темно, а наоборот. так много света, и он такой плотный, что непроницаем до темноты. Проклятье это или благословение ?

Не помню я чернее ничего.

Как уголь были ноги у него.

Он черен был, как ночь, как пустота.

Он черен был от гривы до хвоста.

Но черной по-другому уж была

спина его, не знавшая седла.

Недвижно он стоял. Казалось, спит.

Пугала чернота его копыт.

Чёрнее черного. То цвет-король, по отношению к которому все менее важные цвета есть не более чем неполные и застиранные оттенки. Конечно, жизнь поэта походила более всего на шахматную доску, где судьба передвигала фигуры, выстраивала линии атаки, укрепляла оборону. Чёрно-белые клетки – это даже не обязательно. Полем ее действия оказывалась и город, и тайга, и тюрьма. Шахматная сетка в данном случае – не более чем прихоть обстоятельств. Но чернота сгущалась.

Он черен был, не чувствовал теней.

Так черен, что не делался темней.

Так черен, как полуночная мгла.

Так черен, как внутри себя игла.

Так черен, как деревья впереди,

как место между ребрами в груди.

Как ямка под землею, где зерно.

Я думаю: внутри у нас черно.

Чернота начинается отсюда, от места, что мы милостливо называем `внутри у нас`. Наша с вами «тюрьма» сложена из книг, музыки , картин, сети, стихов. Да и сама жизнь возможна только на вере в высшую реальность, во всемогущество слова, в бескорыстную игру мысли.

И представьте ещё, черный конь — Пегас. Это он копытами выбил на горе, где обитали музы, источник мифического вдохновения . Он и должен быть чёрным — не иначе, когда соединяет тебя с таинственным, сакральным. Тогда экстаз пишет себя не только красками, а еще и эмоциями, и не на холсте, а словом. Главное – ответить на дарвиновский вопрос эволюции. Он — о выживании наиболее приспособленных или. спонтанных и непрактичных, но творящих. Говорят, именно И. Бродский заметил, что жизнь – это игра, которую мы начинаем, не узнав хорошенько ее правил.

Узнаем ли мы их когда нибудь?

Действительно ли это правила?

А если нарушить?

Не бунт ли наш сгущает пространство?

Но все-таки чернел он на глазах!

Была всего лишь полночь на часах.

Он к нам не приближался ни на шаг.

В паху его царил бездонный мрак.

Спина его была уж не видна.

Не оставалось светлого пятна.

Глаза его белели, как щелчок.

Еще страшнее был его зрачок.

Слово — откровение, что преображает мир. Это тотально свободный элемент . Никогда не узнаешь, какой фортель выкинут слова, оказавшись за пределами слышимости. Хоть усочиняйся. Власть его слова стала настолько абсолютной, что мы перестали ее замечать. Живите настоящим, принимайте жизнь такой, какая она есть, учат нас руководства по настройке мозгов. А что, если настоящее — болото, а будущее — трясина? Почувствовала себя изгоем; желание отправлять послания, в бутылках и без, росло с каждым часом. Воображение само по себе — мрак, темнота, вихрь и ты сам превращаешься в вихрь.

Как будто был он чей-то негатив.

Зачем же он, свой бег остановив,

меж нами оставался до утра?

Зачем не отходил он от костра?

Зачем он черным воздухом дышал?

Зачем во тьме он сучьями шуршал?

Зачем струил он черный свет из глаз?

Мы уперлись в стену, которую нельзя преодолеть простой силой: жизнь не делается лучше оттого, что в мире становится больше станков, танков или инженеров. Возвращение поэтической тайны вновь придает нашей цивилизации новое измерение, равное по силе религиозному.

В поэзии, философии, искусстве она переворачивает обычную логику, и меньше тут как правило — больше. Если загадка сфинкса — это преграда перед развязкой: быть или не быть, то постижение тайны — сама развязка. Странные времена, когда что-то кончается и что-то начинается. Они опасны и могущественны. Такие моменты не обязательно хорошие, но не обязательно и плохие. Фактически, всё зависит от того, кто мы есть. Иосиф Бродский. Стихи. Он притаился меж нами, точно живое существо, его нельзя не услышать.

Он всадника искал себе средь нас.

Он всадника искал себе.

Нужен был кто-то подобный богу, тот, кто смог бы перевернуть этот мир. Всадник?

Вода течет вниз. Она стремится к океану. Дым поднимается вверх. Вещи создаются неистовством огня. Ты можешь улучшить свою жизнь, не нарушая ее границ, – или раздвинуть эти границы и все изменить. Рискнуть свободой во имя крупного куша – или рискнуть всем, что имеешь, во имя непостижимой цели, которая вполне может оказаться бессмысленной. Участвуй в процессе, вот и все. Становись всадником, не тормози.

P.S. Если нужны гарантии, то разговор об этом стихе Иосифа Бродского, как и о других его стихах, не принесёт искателю-претенденту никаких выгод, никаких благословений или особых способностей, вроде оргазмической эйфории, дикого кайфа, неприличного богатства, отличного здоровья, вечного покоя, вознесения на небеса, путешествия в другие миры. . Всадники черных коней не занимаются поиском духовного просветления, человечности, ума, друзей, родственников, работы, дома, машины, денег, уважения, обретения смысла жизни . Это просто уникальные стихи. Их читают))).

Потому что искусство поэзии требует слов,

я — один из глухих, облысевших, угрюмых послов....- скажет он о себе иронично. А мы улыбнёмся и «поверим».

admin

Наверх